Шутовская маска
— Это ж надо таким уродиться? — Никита, ковыляя, отошел от зеркала и начал натягивать на худые, скрюченные плечики рубашку.
Затем последовали брюки, ремень. Все вещи были маленькие, детские, нелепые. Да и сам их хозяин был маленький, такой же нелепый и кривобокий. Крошечное непропорциональное тело девятилетнего ребенка, кукольные ручки-ножки и большущая, прямо- таки огромная голова с продавленной переносицей. (Именно голова вызвала у Никиты этот невольный возглас вслух).
Странной формы с раздутой макушкой и почти полным отсутствием подбородка она походила на грушу, поставленную на попа. Крошечные свиные глазки, толстый задранный нос, безгубый рот... Обычно людей с такой внешностью встречают с любопытством, жалостью, сочувствием, Никита же вызывал отвращение. Причем, не столько уродливым лицом, сколько нехорошим тяжелым взглядом тех самых крошечных свиных глазок. Он отлично осознавал это, и кипящая внутри ненависть искажала и без того, отталкивающие черты до неузнаваемости.
А вот заболевание его называлось красиво, длинным латинским словом ахондроплазия, то есть врожденное недоразвитие хрящевой ткани от чего он родился уродливым карликом. Свой туалет юноша закончил саркастическим замечанием:
— Ну, что ж теперь можно и щегольнуть, — он оглядел себя в зеркало,— плащик, сумочку и на тусовку.
В транспорте: метро ли, трамвае ему безоговорочно уступали место, пропускали вперед и до места тусовки Никита добрался, совсем не утомившись, хотя ехать было прилично. Впрочем, все эти псевдо-вежливые ухищрения разжигали его ненависть еще сильнее. Он был готов терпеть боль в ногах, неловко подпрыгивать у поручня, давиться и толкаться, но лишь бы не привлекать к себе внимания. А сейчас сидя на сидении, и болтая ногами словно мальчишка школьник (а ноги предательски не доставали до пола) он чувствовал себя голым и особенно несчастным. Впрочем, свою несчастность, Никита трансформировал не в саможаление, а в ядовитую, испепеляющую ,ненависть против всего света. Все здоровое, крепкое, нормального роста и веса было для него врагом номер один. Более-менее сносно он относился ко всякого рода инвалидам, зато привлекательные, симпатичные молодые люди и девушки вызывали у него яростное желание взять автомат и, не целясь разрядить всю обойму в эту потную, жаркую толпу, лиц, которых он славу богу не видит в силу своего роста. Желание было столь навязчивым, что временами Никита сдерживал его с большим трудом(А все догмы воспитания — накрепко вбитые мамашей — будь она проклята, за то что родила его в сорок четыре года...)
Но автомата не было, и стрелять Никита умел, только в компьютерных играх... И тогда он вытирал свои вечно потные ладошки о платья женщин, расковыривал ногтями пакеты пассажиров и вроде бы нечаянно наступал людям на ноги. И получалось так, что в эти моменты его пропускали вперед, жалостливо вздыхая, отводили глаза, да еще и извинялись! В такие минуты Никита чувствовал себя королем и эти крошечные, молниеносные эпизоды на секунды позволяли чувствовать себя неуязвимым и всемогущим.
Никита тусовался в небольшом, тенистом скверике в центре города в компании готов. Сомнительно, что здесь принимали близко к сердцу его страдания и пороки, скорее всего он был яркой атрибутикой, удачным приложением к этой сомнительной, странной субкультуре. Весь его внешний вид, поведение и манеры шли в унисон с темной эстетикой декаданса. Проще говоря, его злобное поведение было возведено в ранг добродетели, а страшное лицо в степень наивысшей, божественной красоты.
Не здороваясь, Никита прошел мимо знакомых и в одиночестве уселся на лавочке — кому надо сами подойдут! Так и получилось — минут через пять к нему начачи подходить, здоровались, задавали вопросы.
Всех приходящих — уходящих Никита осматривал с недобрым, брезгливыми мыслями. Все его сознание так и источало ядовитую, злобную желчь.
Тоненький, хрупкий Кодор — дурак и наркоман. Смуглый, высокий Мортон — заносчивый и спесивый выскочка. Тальвис — идиот, выпущенный, из дурдома. Матира — шлюха. Урсула — стерва и дрянь. За раздумьями Никита и не заметил, что его дергает за рукав Кельвин (Кстати тоже великовозрастный болван и бабник).
— Эй, Ники, да ты спишь, что ли? Вот гитара, Сыграй нам, что-нибудь!
Тоже мне шута нашли: "Нам! Сыграй?"- мысленно передразнил Никита, однако гитару взял. Но,правда не сразу — минут десять дал себя поуламывать и поуговаривать. В такие моменты Никита тоже чувствовал себя королем. Непревзойденным и неотразимым. Тут-то он был прав! Вот уж чем природа наградила его сполна, так это слухом и голосом. Слухом абсолютным, тонким, изысканным, а голосом так и просто волшебным. Очень высоким, звонким, серебряным как колокольчик и певучим, как журчание ручейка. Его нарасхват звали в разные группы, но Никита остерегался подобных приглашений. В его мечущейся душе очень тесно переплетались злоба против всего света с мучительно-острой потребностью в ласке. А желчь и агрессия с недоумением обиженного ребенка. В любой момент он мог не совладать с эмоциями и выплеснуть всю эту душевную дрянь на публику...