Век духоты и мелких судеб,
Отвар пустынь на чёрный день,
И невозможны как, обсудим,
Кто воссоздать бы не хотел,
Ни зодчий сам, ни эта удаль
Ещё свободного резца
От ощущения, что будь им
Не я, то кто бы созерцал.
Здесь брег, и гроб, и горб набором
Согласных объединены,
Несут, с таким же уговором,
Едва отлично от стены
Набор зубцов, звенящим хором
Небес сверзающий размах.
Тяжеловесные опоры
И те весомы лишь в тенях.
Сочтён весь камень это строить,
И все глаза — за это зрить,
Мертветь отчаявшийся ломоть
Саднит об этом говорить,
Но видишь, вопль как будто вогнут
И грубым кроем объясним —
Фигуры, тратящие омут
На переходит плавно в синь.
12.05.12
«Жара, а всё же будто наледь…»
Жара, а всё же будто наледь.
Иль это, может быть, спроста?
Но лучше кто тебя не знает,
Чем ты себя не знаешь сам.
Улов огней считая, тени.
Какая-то из них твоя.
А может, нет её — отдельный
Тебе подарок бытия.
И этим мы, наверно, квиты,
И потому жара и лёд,
И столько глаз уже закрыто,
Что сна на всех недостаёт.
13.05.12
!Доколе
Свисток финальный не звучал,
Игра ведётся в пользу поля,
А речь о круглости мяча.
Высокорослые арбитры.
Софиты ярко. Вратари
Под облаками, будто титры.
А ты попробуй повтори.
Осмелься!
Выбей углового,
Уймись, что цели больше нет,
Из тельца
Вынеси кривого
Непритязательный скелет.
Мы пойдём с тобой к савраскам.
Стадиона черный ход.
Обжигающая ласка
Опускается в живот.
На трибунах пахнут твари,
Продолжающие быть.
Мы с тобой не в этой таре.
Под граниты ляжем плит.
И вот пока оно ничейно,
За мною следуй под газон,
Там основное помещенье
Идём, а далее ползём.
Здесь дополнительное время.
Его-то я и властелин,
Когда засчитано арене,
Кого с арены удалим.
На дополнительной трибуне,
Где не до семочек и пив,
На игроках сидят горбуньи,
Глаза из черепа отпив.
Здесь дополнительное знанье,
Что если мы не победим,
То ничего не будет с нами,
Помимо проигрыш один.
Ничего не будет, верь мне,
Не стоит таких задач.
Есть дополнительное время.
Пинайте мяч. Пинайте мяч.
25–26.08.13
«Мне увеличила глаза…»
Мне увеличила глаза,
Неся тесак в могучей лапке
Через дорогу, стрекоза,
Чтоб опустить в лесопосадке.
И я, с глазами вроде чаш,
К негодованию блокнота,
Переводил свой карандаш
На удивительную ноту.
От плаца де ла кафедраль
Тянулись странные семь улиц,
Над кто бы их не выбирал
Они смеялись, но тянулись,
Смешав квадрат, и круг, и ромб
Фонарных схваток за фрагменты,
Качали важно, вроде помп,
Людей из тел эксперимента.
5–6.01.13
«Скажи: плелась неделя карантина…»
Скажи: плелась неделя карантина.
Как хорошо, как искренне звучит,
Наверно, судно было бригантина,
Играли, помнишь, в нарды до рассвета,
И получались изредка ничьи,
И все сбегались посмотреть на это.
Скажи: скормили карлика акулам.
И в самом деле, вкусен каждый слог.
Что ветра, вспомни, не было, а дуло.
Что ром иссяк, а мы лежали в стельку.
И часть луны вставляли в потолок,
Как небольшую розочку в петельку.
Скажи: летел во тьму иллюминатор.
Я вижу, слышу, помню наизусть.
О, мёртвый карлик, прыгающий на борт,
Он грохотал возросшей чешуёй.
Я в рубку полз, где был тобою заперт.
Скажи: из нас остался кто живой?
4.01.13
«О пляске грив густоволосых…»
О пляске грив густоволосых,
О поцелуях чёрных пьяниц,
О нарисованных христосах
На облаках, а сверху глянец,
О керамических кварталах,
Где будто вытянули глобус,
О голубиных пьедесталах
Под улетят, а снизу пропасть,
О прочной мяте в аромате,
О крепких скулах, гибких торсах,
О том, чего не ясно ради
То задыхается, что бьётся,
Ещё послушай, будь небрежна,
Переспроси, о чём и кто я,
Зачем сижу, сутуля плечи,
И бормочу, и всё такое.