— Более чем, — сухо ответил немец; в груди его бушевала ярость — Мизак нанес удар в самое чувствительное для каждого немца место, однако, как и подобает мужчине, он не опустился до того, чтобы выставлять свои чувства наружу перед этим дважды презренным греком.
— Тогда, считай, договорились.
— Я только просил бы отсрочить это действо, пока я не расставлю орудия для бомбардировки башни Святого Николая и не дождусь результата — для этого нужно всего несколько дней. Может, тогда и не потребуется проникать в крепость…
— Согласен, — милостиво согласился визирь. — Твои слова убедительны и, самое главное, искренни — почему же не пойти тебе навстречу? Сегодня можешь написать завещание, я заверю его, а завтра — расставишь орудия близ рыцарского кладбища, как и предлагал. Ступай!
Фрапан с поклоном вышел. Мизак же хлопнул в ладоши, призывая слугу, и когда тот с нижайшим поклоном явился, затребовал наложниц. Немец же стоял, подставив лицо ветру, и горько размышлял, глядя на крепость, в какой опасной ситуации он очутился и что же он в создавшемся положении может предпринять, чтоб спасти свою шкуру.
Ночь прошла тихо: Мизак-паша запрещал стрелять, пока он изволил почивать. А с раннего утра османы под руководством Георга Фрапана и под прикрытием стрелков-тюфекчи начали оборудовать батарею из трех гигантских пушек напротив башни Святого Николая, о чем незамедлительно доложил д’Обюссону его верный секретарь Филельфус.
В то утро секретарь казался еще более сухим и желчным, чем обычно, — за пару дней до того не вернулся из вылазки его оруженосец-албанец. Нельзя сказать, что секретарь считал этого албанца другом, однако их связывали многолетние служебные отношения, начавшиеся еще в те далекие времена (о чем Филельфус никогда не любил вспоминать), когда судьба свела их в османском рабстве.
Рыцарь и служака бежали вместе, и с тех пор несколько лет второй служил первому. Филельфус дорос до хлопотной, но почетной и ответственной должности магистерского секретаря, его албанец — до сарджента.
Приоткроем карты — албанец когда-то сбежал "из плена" не просто так, он был "потурченцем", приставленным к пленному иоанниту. Следовательно, совместный побег был рассчитан свыше и удался неслучайно, равно как и оправдался расчет на то, что рыцарь оставит товарища по несчастью при себе в качестве верного слуги.
Беда была в том, что, как говорится, дружба дружбой, а секреты внутренних дел ордена Филельфус охранял бдительно, и шпион оказался в этом отношении практически бесполезным. Бесконечное ворчание и ехидные замечания итальянского рыцаря не содержали в себе почти никаких сведений, по-настоящему полезных для османов. А начавшиеся ужасы осады сподвигли предателя переметнуться к "своим" — то ли за руководящими указаниями, то ли просто из страха сгинуть понапрасну в осажденной крепости.
Мизак сразу почуял, что этот человек может быть ему полезен, но пока что не делал его присутствие близ себя явным, желая поначалу реализовать свою задумку с Фра-паном. Кроме того, в распоряжении Мизака-паши находился еще один перебежчик из кухонной челяди великого магистра — хитрый повар-далматец, который, соблазненный щедрым предложением визиря, обещал при случае исполнить одно щекотливое дело. В общем, дела у паши налаживались! Но речь пока не о нем…
Магистр быстро собрал небольшой совет из подручных — Шарля де Монтолона, секретаря Филельфуса, ка-стеллана Антуана Гольтье и германского "столпа" Иоганна Доу. В итоге не успели еще османы неспешно доделать свое дело, как христиане тоже приступили к сооружению контр-батареи в саду овернь с кого "обержа" — ближайшего к османским большим пушкам. Были безжалостно срублены все деревья и возведен ощетинившийся тремя самыми большими дулами бруствер, возвышавшийся над уровнем стен как раз настолько, чтоб успешно бить по врагу.
Нехристи оказались очень удивлены, когда в ответ на первый дружный залп их больших пушек по башне Святого Николая по батарее "отдыхавших" чудищ (а ведь им требовался час после выстрела, чтоб металл остыл!) ударили большие орудия иоаннитов. Поначалу не попали ни те, ни другие, но все тут же засуетились — османы начали прикрывать свою батарею всякой дрянью, потащили на нее из лагеря деревянные материалы. Притащили и орудия помельче — давить батарею оверньского "обержа", а рыцари осторожно остужали свои нагретые орудия, чтобы быстрее дать из них новый залп.
По стенам забегали стрелки, начавшие тревожить турок огнем из тяжелых ружей и мелких пушечек. Нелегкое это было дело! Однако разнообразнейшая коллекция иоаннитских орудий для пальбы со стен впечатляла.