Георг преклонил колена и представился:
— Георг Фрапан, немец, инженер. Приношу свою жизнь и талант к стопам твоей милости!
Д’Обюссон пристально посмотрел на перебежчика. Кажется человеком волевым, целеустремленным и вроде как даже искренним — хотя, разумеется, это всего лишь первое впечатление. Высок, хорошо сложен. Средний возраст проредил залысины по сторонам высокого лба, длинные белые волосы растекаются по плечам.
— Скажи нам, — спокойно вопросил магистр, — что заставило тебя оставить службу у столь могущественного владыки, как Мехмед. Ты ведь отлично понимаешь, что тебя ждет как дезертира и как мусульманина в случае падения крепости. Ничего иного, кроме пыток и жестокой казни…
Д’Обюссон продолжал изучать немца; даже в лице не изменился, сказал искренне:
— Я от Господа моего не отрекался и по-прежнему исповедую святую веру Христову. Если в чем и грешен, так в том, что христианским властителям не был нужен мой талант… или за него слишком мало платили, потому я и продал его великому падишаху, как, впрочем, и многие иные христиане. Я много лет служил под победоносным знаменем Мехмеда, однако теперь, когда я оказался под стенами Родоса, которые сам же когда-то и укреплял, я не мог более терпеть укоры совести. Готов пожертвовать своей жизнью на его защите от нехристей.
Немец умолк. Магистр, в задумчивости огладив бороду, тоже помолчал, и тогда слово взял один из "столпов":
— С позволения господина моего и брата я задам мастеру Георгу вопрос. Ты, господин инженер, хорошо и с чувством рассказал об укорах совести, и тебе, в принципе, можно было бы и поверить. Однако что ты скажешь о чертеже и деревянной модели крепости, поднесенной тобой султану?
Не сморгнув и глядя прямо в лицо вопрошавшему, ренегат ответствовал с завидным мужеством:
— Я не льстил себя надеждой, что это останется неизвестным почтенному собранию, и отпираться я не стану. Однако и ответ, я полагаю, очевиден. Не из желания выслужиться или получить награду я это сделал. Обращение Мехмеда ко мне было естественным, учитывая то, что я служил у него военным инженером. И что мне оставалось делать, как не исполнить высокий приказ? Тогда я, признаться, не думал, что все произойдет так скоро, ибо Мехмед вел войну в Албании и готовился напасть на Италию. Есть и еще обстоятельства, которые послужат мне если не в оправдание, то хотя бы в извинение… или разъяснение мотивов моего поступка. Родосец Мелигалл и пройдоха Софианос тоже представили чертежи. Сделай я неверный, даже из желания таким образом помочь вам, они тут же обличили бы меня. Кроме того, я представил сведения более чем двадцатилетней давности и, отлично зная, что на Родосе давно ведутся работы под вдохновенным руководством магистра, правильно полагал, что такой старый материал вряд ли окажется очень полезным для нехристей.
— Блестяще, — ехидно отметил "столп". — Вдохновенно и бесстыдно!
Д’Обюссон жестом повелел ему молчать. Он отлично понимал, что этому немцу ни в коем случае доверять нельзя, однако как христианина и монаха его глубоко тронуло мужество Фрапана. Нет, эмоции не победят разум, однако этот немец определенно ему нравился… Впрочем, его искренность легко проверить — данные о турецком войске у него, д’Обюссона, имеются. Надо послушать, что скажет Фрапан, и тогда либо он попадется на лжи, либо правдивыми показаниями подтвердит свои искренние намерения. Хотя возможно, что он, завоевывая доверие, готовит крупное предательство.
— Каковы силы врага? — спросил великий магистр. — Численность армии, флота, состав артиллерии? Часто ли взрываются пушки? Что за намерения у Мизака? Ты должен все это знать как инженер султана.
— Я вполне осведомлен, — ответил немец и с ледяным спокойствием стал подробно отвечать по всем пунктам: — Начну с намерений. Полагаю, они вполне ясны и вам. Бомбардировка, идущая уже который день, должна привести в негодность все стены, башни и ваши пушки, а также деморализовать народ и воинов. Башня Святого Николая — это ключ к гавани. Ее падение замкнет блокаду, лишит вас подвоза провизии и пороха и позволит сбить башню Найяка, после чего гавань окажется в руках нехристей, и город будет взят путем штурма слабых гаванных стен. Подкопы турками не ведутся, ибо они уповают на всесокрушающую мощь артиллерии. Полагаю, флот вы видели сами. В нем порядка 160 только больших боевых кораблей султана. Правда, они частично разоружены в пользу сухопутных батарей, но не все, и предназначены для бомбардировки ваших гаванных башен при общем штурме. Численность сухопутных сил — порядка 100 000 человек, не исключен подход новых сил. Есть янычары, сипахи — этих стоит опасаться более всего, есть много ветеранов, сражавшихся не только под знаменами Мехмеда во всех его походах, но даже и его отца Мурада — эти держат всю армию; ну а оставшаяся часть — плохо организованный, но агрессивный сброд, устилающий своими трупами путь привилегированным частям. Однако более всего вам будет страшна артиллерия нехристей. Такого количества орудий, пожалуй, ни у одного полководца еще не было. Кроме обычных пушек, в распоряжении Мизака-паши 16 огромных. Видели ядра в два, три фута в диаметре? Это они посылают. Против этих адских машин вы не можете ничего. Да, орудия взрываются довольно часто, однако никакой проблемы в этом нет, если не считать гибели турок: на холме Святого Стефана оборудована литейня, обломки пушек немедленно переливаются на новые орудия, столь же незамедлительно вступающие в дело. Фактически артиллерия турок бессмертна! Пороху тоже в избытке — с запасом везут из Ликии и Карии.