Магистр желал не только проэкзаменовать выполненные дель Каретто работы, но и личным присутствием одобрить оборонявшихся. Кроме того, он собирался остаться там на ближайшее время, поэтому над полуобрушившейся круглой башней взвился его флаг — на страх врагам и ради духовного подкрепления своих.
Сложно сказать, почему он принял такое решение. По крайней мере, есть два разумных объяснения: либо интуиция, либо верное известие из турецкого лагеря. Второе объяснение вероятнее, поскольку накануне визирь Мизак-паша, немного оправившись от недомогания, имел совещание со своими командирами.
Алексис из Тарса (как флотоводец) и анатолийский бейлербей (как сухопутный полководец) настойчиво убеждали его предпринять штурм форта Святого Николая. Грек сказал, что давно готов выдвинуть боевые корабли на позицию и начать обстрел. Бейлербей как главнокомандующий анатолийскими войсками Османской империи отчаянно кипятился от того, что кто-то с ним не согласен. Бейлербей доказывал, что они пропустили удачное время для взятия башни, ибо после того, как башня "поползла", неверные уже успели не только ликвидировать роковые последствия турецкого обстрела, но и возвести хорошую батарею, которую, несмотря на все приложенные усилия, подавить так и не удалось.
— Христиане сведут на нет все усилия, что были приложены нами к уничтожению этой проклятой башни! — продолжал вопить бейлербей, и в этом его поддержал султанов зять Мерла-бей, доселе только молча слушавший, как и подобает молодому человеку в обществе старших.
— Точно так же мои пушки сведут все их усилия на нет, — ответствовал Мизак-паша, но его подручные не унимались.
Один старичок Сулейман сохранял абсолютное спокойствие да знай себе кальян покуривал. Это разозлило пашу, и теперь объектом его гнева стало это тайное "султаново око", которого он опасался сильнее всего:
— Ну а что скажет достопочтенный и умудренный Сулейман? Его, кажется, происходящее то ли забавляет, то ли, напротив, совершенно не касается?
— А что орлу встревать в вороньи дела? Ни чести, ни прибытка.
— За что же так нас? — захлебнулся от ехидства Мизак-паша. — Ну уж сделай милость, ублажи нас мудрым словом!
— Будет ли толк?.. Хотите мудрости — вот она, только не моя, а Пророка — да благословит его Аллах и приветствует. Он сказал: "Солнце плывет к своему местопребыванию. Так предопределил Могущественный, Знающий. Мы предопределили для луны положения, пока она вновь не становится подобна старой пальмовой ветви. Солнцу не надлежит догонять луну, и ночь не опережает день. Каждый плывет по орбите". — И старик умолк: понимай, как хочешь.
— То есть ты советуешь ждать? — истолковал Мизак-паша его слова в свою пользу, но старик был не так-то прост:
— Я говорю о том, что всему свое время. Неразумно кидать своих людей на стоящую башню; неразумно не делать этого, когда башне пришел срок упасть. Вдвойне неразумно делать это, когда башня отстроена вновь. Стало быть — избирай нужный момент. Есть притча о пауке. Изо всех мест в доме он избрал для поселения замочную скважину, ибо пребывал там, как ему казалось, в безопасности, все видел, сплел сеть, удобно ее расположив, и ждал мух. Но пришел человек, вставил в замочную скважину ключ — и не стало ни паука, ни его сетей. Что скажешь об этой притче?
— Рассказ правилен, но каков здесь намек, чтоб извлечь истину?
— Простой. Паук — это д’Обюссон, спрятавший себя в крепости и почитающий себя в безопасности. Пора пришла вставить ключ. Ведь с человека может и спроситься, почему он не сделал этого в надлежащее ему время. А? Почему? Перед великим падишахом, глубокоуважаемый визирь, ты больными кишками не оправдаешься. Хочешь, чтоб он хорошим колом излечил твою хворь? Ему это просто.
Мизак сбледнул с лица. Старик высказался слишком открыто и, главное, при его подчиненных — вон, Алексис еле смех сдерживает, султанов зять улыбается, а бейлербей откровенно и злорадно хрюкнул. Незачем было трогать эту кучу старого дерьма, хотя… что Аллах ни делает, все к лучшему, иначе старый шайтан мог бы просто отписать на него кляузу в Константинополь, а так — и проговорился, и дал руководство к действию. Теперь ему, Мизаку, все будет несравненно легче. Победят его люди — хорошо, они ж его люди, и слава тоже будет его. А кто после этого возникать будет, того легко на голову укоротить. Проиграют — тоже неплохо: получат как следует, меньше болтать будут, тем более "старый козел". В этом случае на него самого можно неплохой донос Мехмеду отписать — запугал, мол, застращал, дури наговорил и людей погубил! Неплохо, старый пес отучится зря гавкать. Что ж, тогда пора действовать! Визирь решительно было поднялся с ковра, но, скорчившись от резкой боли в животе, только и прошипел: