— Значит, монашеского обета не хранит! Что ж, и это для нас весьма хорошо. Да, продал ты своего хозяина со всеми потрохами! Вот теперь и скажи мне — можно ли склонить его к измене? Деньгами, как я понял, нет. Стало быть, остаются почести и предложение стать правителем острова под всесильной дланью великого падишаха. Как ты мыслишь — может он ради этого устранить магистра и отворить нашим войскам ворота крепости?
Албанец долго думал, потом сказал медленно:
— Как за чужого человека ответишь?.. Я бы сделал, а он — не знаю… Но, по крайней мере, нельзя однозначно сказать, что он точно на это неспособен. Магистр вот — да, с ним все ясно, он никогда не сдаст Родос. А Филельфус, этот ворчун… Кто знает, сколько злобы в его ворчании? Может, и достаточно для того, чтоб предаться великому падишаху. По крайней мере, это можно выяснить.
— Я рад, что ты пришел к этой мысли, и, таким образом, уразумел свое главное задание. Войди к нему в доверие, выбери удобное время и поговори наедине по душам, если он окажется податливым, ну и тогда, в нужный миг, покажешь ему бумаги от моего имени и с моей печатью, в которых я ему предлагаю — ну, в общем, все, о чем мы сейчас говорили. Схватит наживку — хвала Аллаху, нет — прирежешь его спокойно, а дальше — действуй по обстоятельствам. Ну что — сделаешь?
— Так-то все вроде складно — но меня бумаги смущают. А ну, как обыщут? Не миновать мне тогда петли…
— Не волнуйся, запрячем так, что никто не донюхается, кусочек будет небольшой и претонкий.
— И когда же?
— А что тянуть? Завтра, рано утром. Далматец пойдет нынче вечером. Решился?
Албанец молча кивнул, потом прибавил тихо:
— Только я вот что попрошу… Ружье мне хорошее чтоб выдали, и свежую голову… Если не турецкую, то хотя бы от пленных, но такую, чтобы на турка была похожа. Так лучше пройду.
Мизак довольно поглядел на албанца: да, негодяй что надо! Сделает дело!
— По такому случаю будет тебе хорошая голова.
— Главное, чтобы свежая была, иначе не поверят.
— Обещал — значит, будет все как надо… Отдыхай пока.
И в означенное время лживый албанец, забыв о страданиях своей родины, со свежеотрезанной головой и тяжелым ружьем как знаками своей доблести, добрался до итальянского поста и был впущен внутрь не только без малейших подозрений, но даже с похвалой за столь геройский побег из плена.
Предатель нарочно избрал для проникновения итальянский участок, поскольку его там как оруженосца Филельфуса отменно знали. Однако мерзавец не ограничился успехом первого этапа своей миссии. Он тут же, отвечая на многочисленные живые расспросы импульсивных итальянцев, скорчил постную рожу и трагическим голосом возвестил:
— Судари мои и господа, то, что я видел и слышал, повергло меня в глубокую грусть — настолько безнадежно положение всех, пребывающих внутри стен! Султан намерен самолично прибыть сюда и привезти с собой сто тысяч воинов и пятнадцать тысяч орудий — об этом во всеуслышание поведал его гонец! Так что не знаю, что всех нас ждет, когда придет Мехмед. Одно нам облегчение — сдаться с повинной до его прихода, может, тогда нас Мизак на радостях пожалеет…
Итальянцы забранились, загудели. Кто-то накинулся с руганью на албанца, называя его турецким подсылом, на что тот так же спокойно-трагично ответствовал:
— Был бы я таким, как говорите, разве вернулся бы к вам сюда? Нет, моя честь велит мне разделить участь моих боевых товарищей, а в первую очередь — моего любимого сиятельного господина Филельфуса. Как он? Жив ли?
Раздались голоса:
— Да жив, жив. Что с ним сделается!..
— А ты, кажется, все же пугать нас сюда проник!
— Брось молоть, чего пугать! И так об этом знают все — и стрелы были, и магистр всенародно объявлял, что это все турецкое вранье…
— А вот выходит, что и не вранье вовсе.