— Что и говорить, никто не сомневался в литературном искусстве нашего вице-канцлера!
Тут секретарь заметил у ложа магистра корзинку — практически точно такую же, что принес он сам, Филельфус… Нет, ну быть того не может!
— И ты тоже принес? — спросил он Каурсэна.
— Ну да…
— Вот учудили-то! И, главное, в один день…
Итальянец подошел, заглянул в каурсэнову корзинку — там спал очаровательный остроносый щенок серожелтого окраса, с длинной мягкой шерстью, смешными треугольными мохнатыми ушами и черными "кисками" по бокам глаз.
— Хорош мальчишка? — весело спросил д’Обюссон.
— Неплох… Да вот второй… — Филельфус осторожно вытащил черный с белыми прогалинами кряхтящий комок из своей корзинки и протянул магистру. Тот привстал, преодолевая боль, взял его в руки и сказал, что он похож на большую мышь.
Щенок внимательно посмотрел на раненого своими глазками-бусинками и пискнул. Д’Обюссон аккуратно положил его рядом с собой. Вновь принесенный начал осваиваться, побродил взад-вперед, улегся. Магистр нежно гладил крохотное теплое существо, на глаза навернулись слезы — он вспомнил своих погибших друзей… Щенок через какое-то время встал, отправился в новое путешествие по постели, потом таинственно притих, слегка присев…
— Ну вот, — расстроенно воскликнул Филельфус, — надудонил! — И начал оттирать тряпкой плод щенячьего труда. — Гийом, распорядись, чтоб поменяли простынь, и немедленно!
— Да оставьте вы, ребенка только потревожите! Стерли, и ладно! Давай сюда второго! — И д’Обюссон нежно прижал двух бусиков к израненной груди.
Филельфус незаметно подмигнул Каурсэну, и они оба удалились.
— Давно надо было, он сразу совсем другой стал! — сказал секретарь, и вице-канцлер с ним вполне согласился:
— Отвлекут хоть его… Ты ему не докладывал об исчезновении Торнвилля?
— Нет. И без того тут новостей хватает, и далеко не все они благие.
— Он так и не появлялся?
— Нет. Надо полагать, с собой покончил, не вынес смерти дамы.
— Да, знатная была красавица… Но пока точно не установлено, что он сам себя жизни лишил, об этом будем молчать. Ведь его в этом случае даже не отпеть…
— Э-хе-хе, каждый сам себе лютый ворог — хуже турка!
— Это правда.
А в это время Торнвилля пытали в Алаийе, принуждая к работе на турецкой литейне, однако тот дал себе зарок скорее умереть, нежели отливать орудия на гибель единоверцев.
Ничего так и не добившись, пушечный мастер продал его в рабство. Казалось, все начинается сызнова, однако мы не будем испытывать терпение читателя и вновь подробно описывать перипетии его жизненного пути. Посмотрим лучше, как далее пошли родосско-турецкие дела…
Часть вторая
ПЕС ЗАМКА СВЯТОГО ПЕТРА
Ароматная южная ночь спустилась на тихую гавань бывшего славного Галикарнасса, и лишь дружное стрекотанье цикад нарушает ее безмолвие, да в ее непроглядной темени горят сторожевые огни на башнях замка Святого Петра — твердыни ордена родосских рыцарей-иоаннитов на побережье Малой Азии. Бодрствует стража — простые воины и сардженты, а также знаменитые чуткие псы, верные помощники иоаннитов. Замок находится в окружении земель, захваченных турками; всем известно, что беглый христианский раб, если ему повезет добраться до Петрониума, найдет там защиту и помощь. Из замка Святого Петра выдачи туркам нет, и замковые псы рыцарей, "большие и умные", специально обученные, не только справляют караульную службу, но и отыскивают по окрестностям обессиленных беглецов, помогая им добраться до замка или приводя к ним иоаннитов…
Эта твердыня уже появлялась на страницах нашего повествования, так что нет нужды ее вновь подробно описывать.
Год 1482-й. В замке Святого Петра жизнь постепенно входит в свое прежнее, относительно спокойное русло: ввиду пережитой Родосом два года назад осады Петрониум на малоазийском побережье тоже был приготовлен к ее перенесению и штурмам. Благо войска Мизак-паши выдохлись на Родосе, не будучи в силах одолеть практически горстку защитников, и замку Святого Петра не угрожали.
Мехмед в ярости хотел было удавить проштрафившегося визиря и его полководцев, но затем, к счастью для них, передумал. Мизак не был удостоен обычного в случае завершения военной кампании почетного одеяния и сослан в Санджакатшип в Галлиполи. Позднее он станет великим визирем и погибнет в ноябре 1501 года при тушении пожара в Константинополе.
А Мехмед меж тем решил, что поражение произошло только оттого, что он не сам лично возглавил поход: начались новые приготовления турок к покорению Родоса, и повторного нашествия Родос вынести не смог бы. Вражеские бомбарды превратили бы в ничто его укрепления, снесли высокие, горделивые башни, засыпав их обломками рвы. Печальный вид родосской крепости после турецкой осады (как и весь ее ход) прекрасно представлен в серии цветных иллюстраций к манускрипту Каурсэна, ныне хранящемуся в Национальной библиотеке Франции.