Элоди, которая, готовясь к приходу мужа, причесалась и надела кокетливый передник с оборочками, еще в дверях сказала мальчику:
— Однако же… ты становишься настоящим бродягой. Если так будет продолжаться, тебя отправят на каторгу. Где ты опять болтался? — И, не дав ему ответить, добавила: — Уверена, что ты ничего не ел!
Она говорила «ел» по-своему, так, как произносят это слово на Юге. Оливье заверил, что его друг «господин Бугра» задал ему поистине «Балтазаров пир», и на этом заслуженные упреки кончились. Когда несколько секунд спустя постучал в дверь Жан, все уже было забыто.
Пока влюбленные обнимались в передней, Оливье счел удобным залезть в свой альков и погрузиться в «Приключения Бико». Члены клуба Ран-тан-план соревновались, кто больше съест арбузов, и в конце конкурса все, как один, хватались за животы. Оливье задумался, что же означает слово «арбуз».
Через открытую дверь ему были видны слившиеся силуэты обнимающихся молодоженов. Прошло еще добрых полчаса, и наконец Элоди крикнула:
— За стол! За стол! За стол! — так посмотрев при этом на мальчика, будто именно он послужил причиной задержки.
Оливье уселся перед тарелкой, разрисованной красными ромбами (подарок магазина Лезье, торгующего подсолнечным маслом). Вместо того чтоб засунуть край салфетки за воротник, мальчик разостлал ее на коленях. Он начал медленно есть вкусный пирог со шпинатом и воспользовался поцелуем своих кузенов, чтоб столкнуть кусок пирога к себе на салфетку. Затем сделал вид, что у него рот набит битком, и принялся жадно жевать. Когда появилось блюдо риса с птичьими потрохами, сбросить часть своей порции стало уже трудней — кушанье было полито соусом. Тем не менее Оливье удалось стащить несколько кусочков мяса и хлеба. Он твердил: «Ах, как я проголодался!», — а Жан отвечал: «Это болезнь не вредная». Время от времени Оливье прятал руки — они были грязные, жирные, и это его смущало.
— Что он там еще натворил, этот тихоня? — спросила Элоди.
— Да, ничего… ничего я такого не сделал.
Когда Жан оторвался от созерцания смуглой кожи Элоди, лицо его сразу же сделалось озабоченным. Резкие морщинки успели избороздить лоб кузена, хотя он был еще молод. Беспокойство его касалось хозяйственных расчетов и бесконечных поправок к ним в зависимости от того, какая получка ожидалась на следующей неделе — сбудутся ли надежды (увольнение не грозит) или наступит тревожная полоса (предстоит безработица и нужда). Попытки не считаться с неопределенными заработками приводили в отчаяние; кипы счетов, неожиданные расходы создавали такие сложности, что хоть об стенку головой бейся. Но даже если Жан был очень подавлен, ему стоило лишь взглянуть на свою Элоди. На столе каким-то чудом всегда оказывался в стеклянной вазе маленький букетик цветов, и жена говорила ему: «Ну что ты так мучаешься? Да если б у тебя были деньги, ты бы проиграл их на скачках, что, не так?» — и запевала песенку.
Оливье понял однажды некую истину, казавшуюся ему, впрочем, абсурдной: немножко денег — и все уладится. Он разглядывал в журналах богачей, нежившихся в лучах солнышка на Лазурном берегу, в то время как их фотографировали, будто для того, чтоб вознаградить за какие-то заслуги. Мальчик вспоминал монеты, из которых Бугра делал перстни, и думал о том, как бы ему самому хорошо заработать, чтоб дать Жану деньги. Вдруг он воскликнул:
— Когда я вырасту, стану оперным певцом!
Эта фраза впоследствии повторялась, но уже с вариантами: «Стану боксером… кинематографистом… кассиром», — эти профессии были связаны в представлении Оливье с богатством. Так как Жан вовсе не думал, что мальчик озабочен их материальными неурядицами, то, пожав плечами, ронял:
— Не говори глупостей!
Катастрофа разразилась во время десерта. Салфетка, в которую Оливье только что сбросил яблоко, вдруг упала на пол. Он тут же нырнул под стол, но Элоди его опередила. Она раскричалась, обозрев размеры бедствия: