— Ну что, вкусные были пирожные?
— О, конечно!
— Ты еще придешь ко мне полакомиться?
— Спасибо, спасибо! — повторил Оливье, охваченный бурным восторгом. — Спасибо! До свиданья, мадам!
— Нет, — Мадо.
— До свиданья, мад… Мадо.
Он неподвижно простоял несколько минут на лестничной площадке после того, как она затворила за ним дверь, не потому, что хотел подслушать, просто вдыхал запах ее духов. И услышал, что Мак повторил, подражая Мадо: «Этот милый отрок, этот отрок — да он сама злость в чистом виде!.. — а затем добавил обычным голосом: — Я тебя научу быть вежливой!»
Оливье показалось, что у них началась ссора, но Мадо засмеялась. А потом все стихло.
Мальчик сжал кулаки. Очевидно, он сильно ненавидел этого Мака и потому сказал вслух: «Когда вырасту, я разобью его грязную харю!» Впрочем, все это было не так уж важно, и Оливье сбежал вниз по лестнице в самом лучшем расположении духа.
Вернувшись с работы, Жан обычно одевался по-домашнему: натягивал легкую рубашку, полотняные голубые брюки на помочах, ноги совал в шлепанцы на веревочной подошве. За ужином он рассказывал, как прошел день в типографии. С неистощимым остроумием описывал он своих товарищей по мастерской — печатников, бумагорезчиков, мастеров и служащих конторы («Такие уж воображалы»), или же перечислял различные неприятности: неудачную приправку, рассыпавшийся набор, грязное тиснение на бланках, плохое качество цветной печати, скверное настроение старшего мастера. Иной раз кузен приносил домой рекламные проспекты туристских путешествий с изображением поездов или пароходов, плывущих по синему морю, и Оливье эти картинки вырезал. Элоди всегда охотно слушала технические объяснения мужа, хотя ничего в них не понимала, и с восхищением глядела на Жана.
Все это нравилось Оливье. Особенно, когда Жан рассказывал о подмастерьях: как он обучал их вкладывать в машину листы бумаги, желая хоть немного скрасить им скуку прочих работ, которые они так ненавидели, — уборку цеха, выравнивание бумаги в столах, мытье керосином каучуковых, жирных от краски валиков… Любимым развлечением машинного мастера было обычное издевательство над новичком: «Тебе бы хотелось поиграть на кларнете?» И если ученик, еще не знавший, в чем дело, отвечал утвердительно, его ошарашивали: «Тогда бери бидон с керосином и вымой машину!»
После этого полагалось подвигать пальцами над воображаемым кларнетом, чтобы новичок понял шутку. В мастерской было еще много таких розыгрышей и масса смешных профессиональных словечек, очень забавлявших Оливье. Мальчик расспрашивал, сколько лет подмастерьям, и думал, что через три или четыре года и он научится печатать эти красивые проспекты.
В сущности, все трое — Жан, Элоди и ребенок — хорошо уживались друг с другом. Хотя Оливье и не получил религиозного воспитания, он все же порой обращался к неведомому ему богу: «Сделай, чтоб я с ними остался. Сделай, чтоб я с ними остался». Не только из-за того, что он любил их, но здесь он чувствовал себя ближе к галантерейной лавке, а также к самой Виржини; ему мерещилось, что еще может произойти какое-то чудо. Думы о матери по-прежнему преследовали его, но ночные кошмары начали отступать, и он уже реже плакал. Наверное, еще и потому, что Оливье так долго бродил по улицам, он, едва добравшись до постели, засыпал тяжким сном. Жану вечерами хотелось побыть наедине с женой, и он позволял Оливье гулять допоздна — ведь и улица была чем-то вроде двора, и кузен не думал, что с ребенком могло что-то случиться. Однако он считал своей обязанностью по временам ворчать:
— Если ты и дальше останешься с нами, поверь, так больше не будет, нет!
— Как я справлюсь с таким чертенком? Да ведь это же озорник, озорник, озорник! — добавляла Элоди без особой злости и раздражения, как будто сообщала о том, что всем давно известно.