После ужина, уже за десертом — это был рис с шоколадным соусом, — Элоди заверила мальчика:
— Будь мы побогаче, ты бы непременно остался у нас…
— Но если тебя возьмет дядя, у него тебе тоже будет неплохо, ты знаешь, и даже… — добавил Жан, но так и не закончил своей фразы.
Он заметил, что Оливье слушал его, низко опустив голову. Жан откашлялся и пошел к Элоди на кухню. Мальчику хотелось заплакать, сказать им, что он только и мечтает остаться с ними, что он будет послушным, станет делать все, что надо… Потом Жан вернулся, принялся обрывать лепестки маргаритки, и они все трое долго забавлялись этой игрой. Чтоб не прикончить весь букетик, Жан взял колоду карт и сказал:
— Научу вас обоих играть в манилью.
И Оливье был в восторге от его уменья тасовать карты. Нет, Жан решительно все умел делать.
Общественная прачечная на улице Башле была обозначена своеобразным, сделанным с некоторой фантазией трехцветным флагом с закругленными краями, выкованным из металла и уже успевшим облупиться и заржаветь, а слово Плотомойня было выписано на пожелтевшем фоне несколько слинявшей черной краской. Таким образом, стирка белья выглядела здесь неким исполнением республиканского и национального долга.
Оливье нравилось сюда ходить и, притворившись, будто он совсем маленький, подолгу разглядывать женщин в оживленной атмосфере прачечной — как они замачивают белье в деревянных ушатах, наклоняются над мостками, намыливают, трут руками белье и, энергично гримасничая, колотят его вальком, затем, вскинув локти, выжимают, проворно двигаясь в клубах пара. Мальчик был в восторге от скользкого мыла, от сложенного в стопки белья, от синьки, которая при полоскании растекалась из полотняного мешочка, голубая, точно осколочек летнего неба, и чем-то родственная той, другой «синьке», которой игроки в бильярд натирают кончики киев из ясеневого дерева.
Хотя прачечная имела собственный желоб для стока воды, нередко можно было видеть, как желтые, пенящиеся воды захлестывают тротуар и сливаются в ручей, в котором дети пускают бумажные кораблики, плывущие прямо к канализационному люку, где они идут ко дну.
Оливье помогал Элоди нести корзину с бельем. В прачечной молодая женщина словно бы вновь попадала в атмосферу другой, памятной ей плотомойни, настоящей, на свежем воздухе: той, что была в ее родном краю, на берегу реки Трюйер. Только здесь, в городе, вода была не такой прозрачной, не отражала неба. Тут уж нельзя было увидеть, как трепещет от ветерка прибрежная травка, как выпрыгнет вдруг лягушка или быстро мелькнет рыба. И уж конечно, никакой тебе тачки, ни отдыха на травке, ни деревенских пересудов, ни веселого хохота.
Пока она стирала, Оливье сидел на краю тротуара и рассматривал мостовую, мощенную белым щебнем. В тот день он смастерил из деревянной дощечки кораблик. Между мачтами натянул толстую резинку, которая должна была обеспечить его ход. Оливье еще украсил кораблик флажками из тряпочек, приколотив их гвоздиками, и приклеил несколько ракушек от устриц вместо спасательных шлюпок.
— Элоди, я могу уйти?
Вскоре мальчик уже был у бассейна в сквере Сен-Пьер, где дети под присмотром мамаш подгоняли палочками свои красивые парусные кораблики или пытались вернуть их назад, создавая для этого волны.
Сначала самодельный ялик Оливье вызвал у детей лишь пренебрежительные взгляды, а потом, когда он пересек большую часть бассейна, к нему возник интерес и даже зависть. Но, к несчастью, ялик перевернулся — казалось, он уже погиб. Тогда Оливье храбро сбросил свои сандалии и зашлепал за ним по воде. Какая-то женщина крикнула ему вслед:
— Противный мальчишка! Если бы тебя видела твоя мать… Вот позову сейчас сторожа.
Оливье не ответил, вернулся, неся в руках свой замечательный кораблик, и стал сушить ноги на солнышке. Он еще поиграл с корабельным винтом, обулся и ушел с довольной улыбкой.