Улица Лаба, когда не было солнца, выглядела мрачной и темной. Около булочной Оливье был вынужден отскочить в сторону, чтоб избежать столкновения с несущейся во весь опор вниз по склону тележкой Лопеса, хулигана из хулиганов с улицы Башле. Оливье посмотрел на Лопеса, который, стоя на коленях в своей самодельной тележке на подшипниках, с большой ловкостью обогнул угол улицы Ламбер.
Мальчик вспомнил, что и у него был некогда свой подшипник, но это ему показалось таким далеким. Оливье задумался о том, куда же делся этот подшипник, и стал ворошить свою намять. Наконец перед его глазами возник ящик, до отказа набитый всякой мелочью, которую Виржини называла «твои безделицы». Да, подшипник был там, он так блестел среди всех этих пробок, веревочек, деревянных дудок, рядом с плюшевым мишкой, каучуковыми прокладками от пивных бутылок, картонным пакетиком из магазина «О Мюге», военным крестом его отца, отверткой, большой толстой резинкой. Но куда подевался сам ящик?
Оливье еще долго вспоминал, пока все внезапно не прояснилось: в их галантерейном магазине этот ящик был под прилавком последним слева. Как страстно захотелось ребенку тут же открыть ящик и вытащить свой подшипник, и это вновь причинило ему боль. Почему же закрыта лавочка, заперты деревянные ставни, зачем нужны эти печати на дверях, отчего это ужасное запустение?
Рамели поздоровался с ним, но Оливье его не заметил. Он вошел через подъезд дома во внутренний дворик, заставленный зелеными растениями в горшках кирпичного цвета, и, подойдя к окну лавочки, попытался приоткрыть ставни. Потом стал смотреть в щель между створками и различил белую массу материнской кровати с откинутым стеганым одеялом, будто кто-то готовился сейчас лечь спать. Так как мальчик настойчиво думал о подшипнике, образ матери не сразу возник перед ним. Он смотрел на этот вымерший мир, как на экспозицию музея, останавливая свой взгляд то на одном, то на другом предмете: вот большой будильник со звонком, черными римскими цифрами и остановившейся стрелкой, вот обои с выцветшими фиалками, а вот и шкаф с овальным зеркалом. В нем висела мамина одежда, ее платья, дождевик, две шапочки: одна вроде капора с синей лентой, другая как колпачок из сафьяна, с маленькой сеточкой, чтоб поддерживать локоны.
Когда Виржини одевалась перед выходом в город, Оливье говорил ей: «Мамочка, какая же ты красивая!», и она отвечала: «Как этот молодой человек любезен!» Они часто выходили вместе и то отправлялись в кино «Гете-Рошешуар» посмотреть американские фильмы, уносившие их в иной мир — «Тарзан», «Человек-невидимка», «Бен-Гур», — а также увидеть комиков Лорела и Харди, Чаплина, Бастера Китона, Гарольда Ллойда, заставлявших их корчиться от смеха, то шли к поставщикам галантерейных товаров на бульвар Себастополь, улицы Каир, Женер, Сантье. Они садились в метро в направлении Шато Руж, сходили на «Реомюр-Себастополь», и Оливье уже знал наизусть все остановки этого маршрута, повторяя их как припев: «Барбес-Рошешуар», «Гар-дю-Нор», «Гар-дел'Эст», «Шато-до». На обратном пути он помогал маме нести пакеты с лентами, тканями, катушками. Иногда они удлиняли свою прогулку, делая крюк через рынок на Цветочной набережной, и навещали торговцев семенами и продавцов птиц на набережной Лувр, перед тем как отправиться в овернскую пивную «Озарм-де-ля-Виль», что напротив универмага «Базар-дель-отель-де-Виль», и поесть там вафель, запивая их стаканчиком разноцветного коктейля.