— А ну-ка, Оливковое масло, глянь на это мороженое!
Бубуль держал в руке вафельный рожок с двумя отделениями, в которых два шарика мороженого еще подпирали третий. Бубуль лизал их по очереди — то ванильный, то клубничный, то кофейный — быстро, как кот, водя языком, закатывая глаза от наслаждения.
— Дашь попробовать? — спросил Оливье.
Бубуль щедро сунул в ладонь приятелю шарик клубничного мороженого. И оба они громко рассмеялись. Мороженое было холодным, и Оливье перебрасывал шарик с одной руки на другую, но, не теряя времени, слизывал то, что успело подтаять. Ребята шалили, прыгали. Оливье высовывал язык, чтоб показать, какой он стал красный, и, гримасничая, облизывал свои липкие руки.
Когда весь рожок исчез в желудке Бубуля и Оливье с грехом пополам «отмыл» руки, мальчики завели более серьезный разговор.
Школьный год закапчивался. В ожидании предстоящих наград учитель Бибиш разрешил ребятам свободное чтение в классах. Это означало, что из ранца можно вынуть иллюстрированный журнальчик, обменяться с соседом таким привлекательным чтивом, как «Кри-кри», «Эпатан», «Ле бель имаж», «Ле пти иллюстре», «Бенжамен» или «Ле руа де бойскаут». Все игрушки, конфискованные у школьников во время учебного года, были возвращены. Учитель доставал из ящиков множество отобранных в классе предметов: мячики для пинг-понга или тенниса, рогатки, револьверы, стреляющие пробками, круглые коробочки, которые от нажима на кнопки мычали или мяукали, разные свистки и волчки…
— А помнишь тот случай со стеклянными шариками? — прокудахтал Бубуль.
О да, Оливье помнил! В то утро, сразу же после переменки, он засунул в парту шерстяной носок, туго набитый стеклянными шариками и похожий от этого на гроздь винограда. Во время диктовки, когда учитель в полной тишине четко произносил слово за словом, носок вдруг лопнул и шарики покатились по всему классу, а ребята их еще подталкивали ногами. Ну и гам начался! А Бибиш вместо того, чтоб сказать Оливье, который сконфуженно ползал на четвереньках под партами: «Шатонеф, вы мне за это напишете сто строчек!» — сказал: «Шатонеф, вы напишете мне сто шариков!»
Весь класс взорвался от смеха. Учитель воскликнул; «Это случайная оговорка!» — а Оливье должен был объяснять в ста строчках, почему стыдно играть в шарики, когда учитель диктует текст из Альфонса Доде. Таков был поучительный урок литературы.
Бубуль спросил у Оливье:
— Ты придешь в октябре учиться? Я, понимаешь, остаюсь на второй год. Значит, мы опять будем вместе.
— Э… наверно. Думаю, что приду, — сказал, покраснев, Оливье.
А Бубуль, следуя какому-то смутному течению мыслей, а также желая проявить внимание к приятелю, вдруг спросил:
— Как устраиваются, когда теряют родителей?
— Я не знаю, — тихо сказал Оливье.
После этого Бубуль опять попросил Оливье высунуть язык, чтоб проверить, такой ли он еще красный, и ребята расстались.
Отблески лучей подсинивали окна на улице Лаба. Трава между камнями мостовой начинала желтеть. В мастерской предприятия Дардара виднелись рабочие в больших черных очках, они сваривали металл ацетиленовыми горелками. Вокруг них, как фейерверк, сверкали искорки, и казалось, что люди трудятся в адской жаре.
Оливье заметил приехавшего домой в краткосрочный отпуск внука мадам Папа, молодого человека с наголо обритой головой и потухшим взглядом. Внук был одет в мундир цвета хаки, чересчур широкие брюки и слишком короткую гимнастерку, перетянутую поношенным поясом. Ноги у него были в обмотках, на голове красовалась большая остроконечная пилотка, напоминавшая перевернутый ослиный колпак. Под этим тяжелым шерстяным одеянием он потел, как вол, и все лицо его было багровым. Можно было подумать, что в армии новобранцев хотят научить смирению и для этого делают их посмешищем. Солдатик показывал на своем рукаве красную нашивку и объяснял Анатолю — Тюбику с клеем, что он военный первого класса, а тот наверняка вспоминал при этом о красных вагонах первого класса в метро.