Глава девятая
По мере того как Оливье теснее вживался в быт улицы, проникал в секреты, кроющиеся за фасадами ее домов, какая-то часть его жизни уходила в прошлое. Растворялись, рассеивались мучающие его чары галантерейной лавочки, тускнел и таял весь этот мир мотков ниток, иголок, ножниц, лент и резинок, заслоненный новыми яркими впечатлениями. В потрясенном сознании мальчика видения нового и старого смешивались, наслаивались друг на друга. Терял четкость образ Виржини, что-то приобретая от Мадо или Элоди, пока какой-нибудь факт, случай, встреча снова не заставляли всплыть в памяти ее безжизненную светловолосую голову и не погружали ребенка в тоску и задумчивость.
Кузина протянула ему только что выглаженную рубашку, от которой так хорошо пахло, и, посмотрев на заштопанный локоть, сказала:
— Как она искусно чинила, твоя мама!
Кровь прилила к лицу мальчика. Он сел на диван как был неодетым, с голой грудью, и растерянно смотрел на белые клеточки штопки. Замечание Элоди пробудило в нем уснувшие, казалось, воспоминания. Он уставился на свой теперь такой бесполезный школьный ранец, потом оделся, вышел и примкнул к компании ребят, окруживших Туджурьяна, который хвастался, что он «парень дошлый!», а после глазел на Анатоля, пробовавшего, хорошо ли качает его велосипедный насос.
Как-то утром Оливье услыхал, как Рири говорил малышу Жан-Жаку: «Да не реви ты, увидишь еще свою мать!» И это выражение, уже много раз слышанное, предстало перед ним в новом свете. Если б Рири сказал так ему, Оливье, он бы, наверно, теперь ответил: «Нет, я не увижу ее больше».
На улице Лаба показался Красавчик Мак, подошел к ребятам и картинно поиграл мускулами под тонкой тканью костюма. Так как ему хотелось повозиться с детьми, а по возрасту это было не совсем, пожалуй, уместно, Мак старался быть развязным, красовался, подходил то к одному, то к другому, внезапно поворачивался с гибкостью тореадора или низко кланялся, размахивая шляпой, оттопыривал лацканы пиджака, оттягивал манжеты, поглядывал на ручные часы — и все это делал непринужденно, почти как Жюль Берри, порой застывал на месте и играл на публику, изображая то мастеров балета, то оперных певцов; такие приемы людям взрослым показались бы смешными, но на подростков они производили впечатление.
Мак выбрасывал рывком перед собой кулаки, наносил боковой удар по первому попавшемуся подбородку, а затем выдавал «апперкот» в сторону Оливье:
— Ну-ка, дай сдачи, малыш!
Мальчик немедленно становился в оборонительную позицию и начинал прыгать на месте. Он уже нередко в этом тренировался, вовлекая Лулу и Капдевера в товарищеские бои. Оливье добыл себе пеньковую веревку и прыгал через нее как через скакалку. Ребята дразнили его девчонкой, но он отвечал:
— А вот и не девчонка — я боксер!
Мальчик укладывал в карман разлохматившуюся веревку и начинал боксировать с собственной тенью, окрестив ее Максом Шмелингом или Примо Карнера, сам наносил удары и оборонялся от них.
Выглядело это весьма комично: Оливье стукал самого себя под подбородок, падал и подымался с пола, ерзая спиной по стене, косил глаза, гримасничал, делая вид, что у него искры из глаз сыплются. Затем считал вслух над своим распростертым, но невидимым телом и, окончательно раздвоившись, вставал при счете девять, чтоб поразить своего врага.
Однажды утром он отправился вместе с Элоди на рынок на улицу Рамей. Пока она выбирала кочан, к ней сзади прижался Мак, насвистывая сквозь зубы американскую песенку. Красавчик подбросил кочан над ее головой, многозначительно поглядывая на Элоди. Он попробовал прихватить ее за локоток, но она спокойно высвободилась и, с полным безразличием посмотрев на него, сказала:
— Зря теряете время, берегитесь — у печатников тоже есть мускулы.
Тогда Мак, невзирая на разъяренные взгляды торговки, начал забавляться тем, что бросал кочны в корзинку Элоди, заверяя, что в капусте тьма младенцев, а потом отошел и, кривляясь, повторял: