-- Что во сне видел? -- спросил его телеграфист.
Иван молча отпирал ему дверь.
-- Ну, прощай, брат, спасибо за табачок,-- сказал телеграфист, уходя.
-- Креста на тебе нет,-- сурово произнес Иван и захлопнул за ним дверь.
"Ах ты, жизнь, жизнь,-- рассуждал он сам с собой, опять лежа на кровати и кутаясь в одеяло,-- хуже каторги, право хуже. Там хоть день работают, да ночь спят, а тут ни одной минуты... Вот оно и хваленое швейцарское житье! Господи, хошь бы уж один конец, что ли,-- помереть бы!.. Прости мои прегрешения, господи!"
Невольно начинает приходить ему в голову прошлое; вспоминается все, и худое, и хорошее. Вспоминается деревня... вечерки... сенокос... потом набор, вой бабы... а там Дунай, Шипка, госпиталь, опять деревня... полюбовник... пред всей деревней, можно сказать, осрамила... за грехи, должно быть... Уехал сюда... Без малого шесть лет младшим дворником... дрова в пятый этаж... невмоготу стало... Почитай, два года без места... обносился весь... Опять дрова... Попал, наконец, "на покой" -- в лежебоки, в швейцары...
Трр-трр-трр!.. Проклятый звонок!
Иван медленно приподнялся, опять зажег лампу, опять надел ливрею и пошел отпирать двери.
-- Конторе Пфирзига, из Либавы, из Ельца, из Царицына две,-- говорил угрюмый старик-телеграфист, бросая на стол одну за другой телеграммы.
Иван молча расписался в получении и молча проводил телеграфиста.
"А куда деваться-то? Где лучше-то? -- раздумывал опять Иван, лежа в своей каморке.-- Вот хоть бы их взять. Вон старик, а поди бегай ночью-то по слякоти".
На этот раз спокойно исполненная обязанность и пришедшее на ум соображение, что ведь Пфирзиг платит ему за прием телеграмм шесть рублей в месяц, подействовали на Ивана успокоительно, и он скоро заснул.
Снится ему, что он перед праздником обметает каменный сводчатый потолок своей каморки,-- он давно об этом думал, потому что на серой масляной краске, в которую выкрашены потолок и стены, накопилось уже довольно и копоти, и пыли,-- и вдруг он видит, что отсыревшая под краской штукатурка начинает осыпаться, а за ней вываливается камень, другой, еще, и, наконец, весь свод с страшным грохотом обрушивается на него. Один из камней ударяет его в голову, и от боли Иван просыпается. Он продолжает чувствовать эту боль в затылке, в висках, он не может оторвать головы от подушки, а грохот падающих кирпичей становится все громче, ужаснее...
-- Швейцар, да отопрете ли вы наконец! -- слышит он сквозь двери чей-то недовольный голос, сопровождаемый резким ударом каблука в дверь.
Иван вскакивает, торопливо зажигает лампу, одевается.
-- Помилосердуйте, швейцар,-- встречает его упреком молодой человек, квартирант, провожающий со свечой в руках своих гостей,-- вы спите так, что вас пушками не разбудишь, а тут дамы целый час в швейцарской ждать должны.
Швейцар извиняется и плетется отпирать двери.
-- Боже мой, какая ужасная погода! -- восклицает одна из дам, молодая изящная блондинка.-- Как мы поедем, maman?
Она останавливается у открытых дверей и не решается выйти на улицу.
-- Какая досада, не взяли зонтика, а у тебя и платка на голову нет,-- нерешительно произносит старушка.
-- Кто же мог предвидеть, что погода так скоро переменится. Впрочем, что ж -- до дому недалеко.
-- Это мы все сейчас же устроим,-- вмешивается молодой человек.-- Швейцар, поднимитесь к нам и скажите нашей Аннушке, чтоб она дала вам мой большой зонтик, мой плед и спросила бы у мамаши теплый платок для Елены Семеновны, покрыть голову. Скорее!
-- А есть ли еще извозчики? -- спрашивает, спохватившись, старушка.
-- Не беспокойтесь,-- отвечает молодой человек,-- я посылал Аннушку, и извозчик уже ждет. Впрочем, можно убедиться. Швейцар, погодите: подите сначала взгляните, тут ли извозчик.
Иван, уже поднявшийся несколько ступенек по лестнице, спускается назад и выходит на улицу.
-- Извозчик ждет,-- докладывает он, возвращаясь.
-- Ну, идите же скорей наверх. Смотрите не забудьте: мой зонтик, плед и платок.
Иван поднимается в пятый этаж. Каждая ступенька отзывается в его больной голове ударом молота, а ступенек -- сто.
Молодой человек и дамы продолжают начатый разговор.
-- Итак, Николай Николаевич, в мае мы ждем вас в Венеции, а если не захватите, то в начале июня в Лозанне.
-- Непременно, непременно. За Венецию не ручаюсь, едва ли успею вырваться отсюда, а с июня и до осени я ваш неизменный спутник.
-- Ну, какой вы нехороший,-- надув губки, говорит блондинка,-- а я хотела с вами в гондоле кататься.
Молодой человек виновато улыбается.
-- Я постараюсь, постараюсь; но, вы знаете, это не от меня зависит, а от моей службы. Зато мысленно я буду сопровождать вас в Венеции на каждом шагу. Кстати, когда будете осматривать там старинные тюрьмы, то посмотрите на дверях тюрьмы Марино Фальери1 уцелели ли мои инициалы, написанные карандашом.