-- Это все от бога, кому как уж назначено,-- вставила свое замечание Софрониха.-- Другому так вдруг сразу десять местов выходит...
-- ...а он, доктор-то, говорит, что не уедешь -- так не только у хозяина, а, пожалуй, и вовсе на этом свете место потеряешь.
-- Ну вот,-- утвердительно сказала, кивнув головой, старушонка,-- это истинно правда.
Иван налил ей еще чашку чаю.
-- В деревню к себе поедешь? -- спросила Софрониха.
-- Нет... далече туда...
-- Нешто. Куда же?
-- Хочу поехать тут вот близ Спирова. Кум там живет; тоже из солдат он. В Туречине вместе были. Потом здесь он жил по две зимы извозчиком, а жена в судомойках жила. Да выгоды, вишь, нет, так уехали домой и теперь в деревне живут. К ним поеду.
-- Так. А твоя-то деревня где же?
-- За Костромой.
-- А поди-ка я больно знаю, где Кострома.
-- Кострома... это за Рыбинским.
-- Ну, за Рыбацким, так за Рыбацким. Пущай ее там и будет, где стоит. Отселя, значит, не видать, так и не увидишь.
Софрониха с равнодушным видом потянула в себя с блюдечка чай.
-- Ты сама-то откуда? -- спросил Иван.
-- Режицкая.
-- Это где же?
-- Недалече от Пскова.
-- Знаю Псков. Проезжали мимо, как на войну шли. Что ж у тебя там -- сродственники?
-- Нету. Бобылка я, вот вся тут.
-- Пей, пей чаю-то еще! Чего ты чашку-то опрокидываешь! -- угощал Иван.
-- Разве еще чашечку,-- церемонно ответила Софрониха.
-- Пей, пей!
-- А что же дома у тебя, семья, поди-ка, есть? -- спросила Софрониха, принимая от Ивана налитую чашку.
-- Нет. Померли родители-то. Брат был моложе меня -- тоже два года назад помер.
-- И жены нет?
-- Жена-то... есть... да лучше бы ее вовсе не было.
-- Что ж -- разве негодящая?
-- Негодящая,-- сурово ответил Иван.
Софрониха не стала расспрашивать и только подумала про себя: "Солдатка, стало быть".
-- Ушел бы и вовсе жить в деревню,-- заговорил Иван, немного помолчав,-- да к чему я там теперь приспособлюсь-то? Деревенская работа тяжелая, без силы-то работать несподручно. А даром кормить нигде не станут: тоже урожаи в нашей стороне ноне, слышь, плохи, кормов мало, лишний-то рот не больно нужен...-- Иван закашлялся и отплюнул густо окрашенную кровью мокроту.-- Только вот и осталось мне, что здесь по швейцарским мыкаться.
-- Нешто: место твое хорошее,-- как-то глупо буркнула Софрониха.
-- Много ты понимаешь -- хорошее! -- рассердился Иван.-- Ты вот день-то наработаешься, ночь без задних ног спишь. А мне ни днем, ни ночью спать не положено. Днем по хозяйскому положению не дозволяется, а ночью то и дело вскакивай, отпирай да запирай.
-- Вот с женой-то бы вместе жить, как вон суседский швейцар живет,-- и ладно бы. Ино дело ты бы отдохнуть мог, а она бы за тебя подежурила. А то никого-то у тебя нету, как я погляжу, болезный ты мой. И жалко же мне тебя, и-и-их-их-их!.. Ты ведь не смотри, что я глупая. Уж больно я к чужой-то беде чувствительна. Своего-то горя натерпелась, рукой на него махнула, а чужое-то еще чувствуешь...
Старуха подыскивала, что бы такое сказать утешительное. Вдруг ей пришла мысль.
-- Ты знаешь что? -- быстро сказала она,-- ину ночку ты ежели больно занеможешь -- скажи, я у тебя лягу вот тут, да и покараулю, и отопру, чтоб тебе не вставать.
Иван задумчиво посмотрел на нее.
-- Нет, это невозможно,-- ответил он, подумав,-- перво-наперво, тут все просмеют нас с тобой; второе -- вдруг хозяину скажут. Невозможно!
-- Ну, как знаешь. Твое дело. Только вижу я, что недужен-то ты больно. А мне что делается! Я как старый горшок: везде потрескался -- почитай, одни черепки остались,-- да веревочками перевязан, так и держится.
Она попробовала рассмеяться, но смех вышел какой-то невеселый.
-- Ну, а я пойду,-- сказала она, вставая.-- Спасибо за угощенье. А надо что будет, позови опять. Да ты больно-то не тужи -- плюнь-ка на все.
-- И то,-- как-то апатично ответил Иван.
После возбуждения от рассказа он начинал чувствовать усиливающуюся боль в груди и в голове и, проводив Софрониху, попробовал прилечь. Но в лежачем положении голова от прилива крови заболела еще сильнее какой-то невероятной, адской болью, а вырвавшийся вдруг из груди кашель заставил его опять приподняться и сесть на кровати. Со слезами на глазах он кашлял долго, упорно, стискивая руками то грудь, то голову.
В это время хлопнула наружная дверь, и громкий, резкий голос донесся с лестницы до слуха Ивана:
-- Швейцар!
Он узнал этот оклик -- это был голос хозяина. Иван утер слезившиеся глаза и, надев ливрейную фуражку, выскочил в швейцарскую.