-- Поди-ка, богу до Софронихи дело есть! Сама пришла.
-- Не греши. Без воли божией волос не упадет с головы человека -- вот что сказано в святых-то книгах.
Софрониха глупо уставилась на Ивана, не смея возражать.
-- Ну, и восковой же ты стал,-- сказала она,-- совсем как есть прозрачный. Худо, верно, кормят-то?
Иван, с трудом переводя дыхание, начал рассказывать ей о больничных порядках, о себе, о близости своей смерти.
Старуха смотрела на его исхудалое лицо, ввалившиеся почерневшие глаза, сухие запекшиеся губы, и ей становилось и страшно, и жалко его, хотя она уже и сама давно освоилась с мыслью о смерти. Понимая смерть просто, она не находила нужным утешать Ивана надеждой, что он поправится, а поддакивала ему, когда он, ссылаясь на слова доктора и фельдшера, говорил ей, что "сегодня не умер -- так завтра умрет, не завтра -- так на неделе".
У обыкновенно слезливой Софронихи даже слез не нашлось на этот раз -- до того спокойно и просто говорил с ней Иван о близости конца. С деловым видом приняла она от него три рубля, чтоб отслужить по нем в сороковой день панихиду, и обещала зайти справиться в следующее воскресенье, когда именно он "умер". Она так и сказала:
-- Авто воскресенье я зайду я спрошу здесь, в какое число ты умер-то, чтоб, значит, знать, когда сороковой-то минет. Скажут, чай?
-- Скажут.
-- То-то. Ты насчет этого попроси до смерти-то еще кого следует, не позабудь.
-- Ладно.
-- А раньше воскресенья-то мне не зайти, знаешь-то, не вырваться будет. Далече, вишь, больно. Тоже хоть и не на службе я у нашего Николая Дементьича, а потрафлять надо. А он на всю Пасху меня, слышь, на хозяйскую кухню судомойкой да караульщицей поставил. Вишь, прислугу ихнюю отпущать на балаганы будут, а я чтобы, значит, безвыходно у них сидела. Только и отпросилась сегодня тебя проведать. А то умрет, говорю, человек -- и не увижусь; а тоже ты иногда и чайком Софрониху-то поил.
Старуха рассказала ему кой-какие новости дворницкой и очень одобрила внешний вид нового швейцара.
Наступила минута расставанья.
-- Ну, прощай, голубчик Иван Митрич, прости, если в чем согрешила пред тобой,-- сказала Софрониха, кланяясь ему земным поклоном.
-- Бог простит, Софроновна. Ты меня прости, ежели в чем грешен пред тобой.
-- Никаких обид от тебя не видела, родимый. Прощай, батюшка.
И снова троекратным поцелуем расцеловались эти два скелета, провожая друг друга: один уходил в могилу, другой -- в недра нищеты.
-- Не забудь же панихиду-то,-- сказал Иван.
-- И, что ты, кормилец! Деньги взяла, да коли забуду!..
-- Ну... вот... прощай, бабушка... Не увидимся больше...
-- Уж где увидеться!.. Прощай, милый. Ну, помирай себе с богом. Дай бог тебе царство небесное.
И Софроновна перекрестилась, взглянув вверх, и затем еще раз, низко, в пояс, поклонилась больному с последними словами:
-- Прощай, голубчик.
-- Прощай, Софроновна, спасибо, родная,-- произнес Иван, ласковым взглядом провожая заковылявшую между больничными койками старуху.
И потом, закрыв глаза, он долго еще повторял про себя:
"Царство небесное... царство небесное..."
До поздней осени провалялся Иван в Обуховской больнице между жизнью и смертью. К осени ему стало настолько лучше, что оставлять его дольше в больнице не хотели,-- как чахоточный, он мог протянуть в этом положении еще не один год,-- и он должен был выписаться.
Зиму, до самой масленицы, он все хлопотал получить место церковного сторожа, сделавшись чрезвычайно набожным. Но места не находилось, а между тем значительная часть сбережений, которые он завещал было пред смертью своей жене, оказалась теперь прожитою, частью в больнице, частью на квартире, и нужно было подумать, чем жить в ближайшем будущем. Хотел было он пойти в монахи, да ему рассказали, что и в монастырь без денег да больному попасть трудно.
И он снова ищет места швейцара.
КОММЕНТАРИИ
А. А. ТИХОНОВ-ЛУГОВОЙ
Алексей Алексеевич Тихонов (псевдоним -- Луговой) родился в 1853 году в Варнавине Костромской губернии в культурной купеческой семье. После окончания псковской гимназии поступил в Петербургский технологический институт, но на первом же курсе был вынужден оставить учебу и помогать заболевшему отцу в торговых делах. В конце 70-х годов он самостоятельно занялся экспортом хлеба и льна, часто и подолгу бывал в связи с этим за границей, жил некоторое время в Америке. Впоследствии дела его пришли в расстройство, и после ликвидации торгового предприятия он, поселившись в Петербурге, отдался давней своей страсти -- литературе.