Шорох, и последние пряди спадают с худощавых плеч, струясь по бледной коже. Похмыкав своей работе, Геральт проводит пальцами по вьющимся волосам. Ладони сами скользят ниже, туда, где кончики волос щекочут выступающие позвонки, и ещё ниже, к острым лопаткам, края которых очерчивают подушечки пальцев. Закончить бы побыстрее с этой стрижкой и забыть обо всём напрочь… Но тогда ни хрена не выйдет у них перебраться в постель, так что надо договорить. Точно надо.
Иначе он так и не поймёт, как прекратить испытывать эту неясную вину.
– Видишь ли, – поясняет Регис, наклоняясь и сам подрезая оставшиеся пряди, – Говоря с перспективы анатомии, наслаждение болью имеет под собой простую основу. Освобождение от невротических переживаний, catharsis за счёт болевых рецепторов – всё это так же естественно, как обычное чувственное удовольствие. Выпускаемые наружу эмоции имеют удивительный терапевтический эффект, и потому для многих это становится в первую очередь душевной разрядкой, нежели телесной.
– Хочешь сказать, это вообще нормально? – хмурится в недоумении Геральт, – Не припомню, чтобы преступники, которых секут на площадях, наслаждались ударами.
– Именно, потому как в случае близости добавляется более важный фактор. Конкретно… проявления доверия, dragostea mea.
Отложив ножницы на столик, вампир поворачивается к нему лицом – и придвигается ближе, заглядывая в глаза. Руки сами обнимают его за талию, оглаживают в короткой ласке худые бока. Даже в их домашнем уюте Регис всё такой же худощавый, и отчего-то от осознания этого на миг в груди проскакивает желание заботиться.
Прежде, чем Геральт мысленно отвешивает себе затрещину: нашёл, о ком заботиться. О создании старше его на три сотни лет, практически неуязвимом по самой своей природе. Оттого это кажется страннее в десятки раз: одна мысль о том, что он причиняет боль высшему вампиру… Лишь позволяющему, но никогда не принимающему его власть до конца.
Правда, раздражающей тревоги это так и не убирает, и волей-неволей приходится объясниться.
– Всё-таки, – настаивает Геральт, – Ты и меня пойми. Не… мучитель же я, в самом деле. Не хочу им быть по-настоящему. Особенно с тобой.
– И не будешь, Геральт. Ни в коей мере, – тихо отзывается Регис, – Думаю, дело в том, что ты всё ещё видишь боль как человек. Возможно, как ведьмак в том числе. Поправь меня, если я неправ, но, мне кажется, ты ассоциируешь её исключительно с дурными намерениями.
– А как иначе? Забыл, что…
Слова застревают в глотке сами: боги, ну и идиот. Говорить такое Регису… Знающему слишком многое о прошлом, о котором до сих пор трудно разговаривать, и выражение точёных черт только подтверждает его, на миг исказившись от печали. Вздохнув, вампир смеряет его долгим взглядом – и осторожно берёт за руки, легко огладив костяшки пальцев.
– Нет, Геральт. И потому прекрасно понимаю твои чувства, как и то, почему они возникли. Собственно, для того и существует болевой рефлекс, – поясняет он. – Но, как бы то ни было, привычная тебе боль всё же неконтролируема. В чём-то даже, пожалуй, непредсказуема. Этим и отличаясь от той боли, что я прошу, душа моя.
Задумавшись, Геральт долго смотрит в бездонные омуты его глаз; наблюдая за каждым из отблесков решимости.
– Даже если так, – бормочет он, – Если я не остановлюсь… Вдруг я наплюю на шёлк и прочее? Я… не знаю, где грань, Регис. Может, уже…
–…О, dragul meu, если бы всё действительно сложилось наихудшим образом, этот разговор едва ли бы произошёл.
И внезапно Регис улыбается. Маленькой, ласковой, какой-то понимающей улыбкой. Как делает, когда видит в нём, Геральте, что-то, чего он пока не понял сам – и ещё раздумывает, стоит ли этими наблюдениями делиться.
– Возможно, я выражу очевидную истину, – наконец говорит он, – Но куда хуже простой жестокости жестокость слепая и не встречающая за собой раскаяния. Одно то, что тебя тревожит риск мне навредить, уже говорит о многом. У тебя благородное сердце, Геральт из Ривии, – добавляет он мягко, – И я ни секунды не сомневаюсь в своём тебе доверии. Но, если тебе претят подобные практики, мы…
– Нет, не можем, – перебивает Геральт и осторожно сжимает в ладони тонкие пальцы.
Хрупкие, бледные пальцы, всегда напоминавшие ему о местных аристократах. Руки того, кто в секунду может прошить ему грудину когтями – но выбирает этого не совершать. Cлишком давно, как и всё, что сейчас окружает вампира. И если это тоже его выбор… Остатки прежнего волнения тают, и только сейчас он замечает, что всё это время сидел, задержав дыхание.
Так, что сразу делает долгий вдох, укладывая в голове сказанное.
– Всё в порядке, Регис, – медленно произносит он, – Просто мне нужно время. Подумать и… может, попробовать ещё. Попозже. Что скажешь?
Слышится тихий шорох, и вдруг Регис встаёт со своей табуретки, кладя руки ему на плечи. Вдумчивым, заботливым жестом; показывая, что принимает и готов принимать и дальше. Потому что, на самом деле, никогда в нём по-настоящему не сомневался, и под рёбрами что-то сжимается в ответ мысли. Чувство, что ни хрена он, Геральт, этого не заслужил.
Но оно здесь. Настоящее и дорогое. Настолько, что хочется быть с ним и дальше, всеми возможными способами. Узкие ладони легко оглаживают волоски на его загривке, и после короткого молчания Регис кивает.
– Что ж, да будет так, – заключает он. – В таком случае мы оставим эти эксперименты до лучших времён. Столько, сколько тебе потребуется, dragul meu, – и улыбка становится чуть печальнее, – Потому как тебе прекрасно известно, что я способен на долгое ожидание.
Наклонившись, он касается губами макушки Геральта, окружая теплом своего тела. Травянистым ароматом крапивного отвара и недавно купленного мыла с маслом папоротника. Вместе с духом крови и мокрой земли, прямо пониже ямки между ключиц: там, где сильнее всего пахнет природным его запахом. Там, куда особенно хочется уткнуться, и Геральт просто прижимается к вампиру в ответ, обнимая его покрепче.
Почти не слыша, как тот тихо добавляет:
– Omnia tempus habent, Геральт. Как бы то ни было, всему, а подобному в особенности… своё время.
***
Даже смешно, что это время наступает уже через неделю.
Причём в вечер, когда они оба того не ожидают. Вечер, в который сперва и мысли бы не возникло о подобном. По крайней мере, у Геральта, пока тот с трудом втискивает себя в ужасно тесный бархатный дублет.
Выгляжу, как сраный шут, проносится сердитое в голове, пока он осматривает себя в зеркале со всех сторон. На ком угодно другом этот наряд смотрелся бы, как влитой: зелёный бархат, вышитый золотом, и впрямь выглядит отменно – если бы не жал в руках и спине, сковывая движения хуже пут. Даже бёдра жмёт, и он неловко переминается с ноги на ногу, чувствуя, как узкие штаны впиваются в зад.
Благо, остальное не мешает. Волосы он убрал в хвост, да и побриться снова пришлось, надеясь, что гладкость продержится хотя бы пару часов. Слава богам, рядом нет Лютика, который стал бы обливать его очередными вонючими духами, а в остальном… Ну, выглядит-то он сносно, но лучше было бы обойтись без дублета.
И ведь это мог быть обычный домашний вечер, если бы не Ориана. Приглашение пришло ещё во вторник, и до пятницы Регис убеждал его, что им позарез нужно отправиться в её поместье – «в качестве акта вежливости, которую, безусловно, окажут нам взаимно». Может, оно и так, да и вампиру, видно, хотелось пообщаться со своей подругой, так что упирался Геральт недолго. Прямо сейчас размышляя, что, может быть, стоило подумать дважды.
До тех пор, пока он не слышит тихий звук скрипящей двери.
– Ну и ну, – произносит мягкий голос за его спиной, – Кажется, я совсем позабыл, как ты выглядишь в подобном образе.
Оборачивается он сразу и так и застывает на месте, не веря своим глазам. Опираясь рукой на дверной косяк, Регис смотрит на него восхищённым взглядом своих огромных чёрных глаз. Снова подведённых карандашом и оттого глубоких, гипнотических; не таких, что бывают у людей, как и всё остальное в его образе.
Потому что он наконец-то выглядит, как вампир во всей своей красе. Гладко выбритый, едва уловимо пахнущий каким-то пряным парфюмом, Регис поправляет за ухом прядь волос – на этот раз собранных в аккуратный хвост, перевязанный лиловым бантом. Удивительное выходит сочетание, особенно с его чёрным камзолом, так ладно сидящем на стройной фигуре, что от вида пересыхает во рту. Регис вообще отличился лаконичностью: камзол, хоть и дорогой на вид, скромно расшит серебром на груди и рукавах, и в глаза куда сильнее бросается причудливая отделка воротника скрытой под ним белоснежной рубашки.