– До дна, мой дорогой, какими бы ни были вкусовые качества этого средства.
– Только если… будет, чем это перебить, – слабо ухмыляется он, – Настойки у тебя… не найдётся?
– Искренне не понимаю, к чему ты…
–…Поцелуй тоже… сойдёт, кстати говоря.
Допить получается за три – нет, четыре мерзких глотка, и, отдав стакан, он замечает, как Регис закатывает глаза. Почти в знакомо спокойной манере и всё же – с треугольной морщинкой беспокойства над левой бровью. Той, что, конечно, не было в их юности: похоже, его, Геральта, личной заслуги.
– Судя по всему, твоё состояние уже улучшилось, раз у тебя есть силы на подобные шутки?
– Просто не хочу, чтобы ты кис, – хрипло отзывается Геральт, утирая губы. – Правда, Регис. Не такое переносил, сам знаешь. Да и навидался я здесь боровых, – он пытается было пожать плечами, но тут же морщится, чувствуя, как тянут бинты, – Думается мне, это что-то вроде местной диковинки.
Антрациты глаз округляются в осознании:
– Ах, вот в чём дело. Я подозревал, что ты столкнулся отнюдь не с группой мутировавших накеров. Столь редкий тип микотоксинов… Пожалуй, мне даже трудно его классифицировать. По запаху весьма близко к аспергиллам, однако…
– Регис!
–…Прости, прости, – почти виновато обрывает мысль вампир. – В любом случае, это уже не имеет отношения к делу. Сейчас прежде всего нас должно волновать твоё самочувствие, dragul meu, и полноценный уход в том числе.
И внезапно прижимается губами ко лбу Геральта, в молчаливой попытке что-то донести. Многое, что он знает и сам, наклоняясь в кольцо объятий длинных рук. Странно, но всякий раз, когда его так обнимает Регис – худощавый, изящный Регис – Геральт невольно чувствует себя под какой-то незримой защитой. Так что и в этот раз он просто кладёт голову на плечо вампира, стараясь не тревожить раны; по крайней мере, его собственные.
Нет страха сильнее, чем хоронить того, кого любишь, признался ему Регис в один из первых таких дней. Тогда он наткнулся на очередное гнездо археспор, перетаскивая Регисовы пожитки с кладбища Мер-Лашез, и… Мало того, что ему влетело хуже, чем от Весемира – это была ерунда. Перевязав и обработав его раны, вампир, казалось бы, успокоился. Казалось бы.
Ровно до того момента, как не проснулся посреди ночи, разбудив Геральта глухим, сдавленным криком ужаса.
Конечно, от кошмара, многого из десятков, и пришлось что есть силы отвлекать его на глупые истории из юности. Правда, позже Геральт и сам невольно помрачнел, вспоминая, как его уже спасал Регис. Одно осознание того, что вампир не единожды видел его на грани жизни и смерти, как и он сам… Ох, он до сих пор запрещает себе думать про Стигга, лишь бы не поддаться порыву залить в пьянке то страшное, всё ещё не до конца пережитое отчаяние.
Одну-единственную мысль про смерть. Далёкую и такую близкую, всегда бегущую с ним наперегонки; второе острие его Предназначения. Смерть, от которой его раз за разом спасает Регис, будто в насмешку над самой сутью ведьмаков. Холера, да они оба, если подумать, сплошная насмешка над природой.
Чудовище, связанное с ведьмаком, и ведьмак, слишком часто обязанный жизнью чудовищу.
– Пойдём спать, – бормочет он в ткань Регисова балахона, – Устал, как собака.
Что ж, это правда: он и в самом деле устал от этого вечера, и теперь больше всего хочется просто провалиться в сон. Осторожно его поднимают на ноги, перебрасывая руку через худое плечо с мягкой, настойчивой заботой. С трудом они поднимаются наверх, и Регис осторожно усаживает его на кровать, стягивая остатки одежды. Тихо звенят какие-то склянки на тумбочке, и Геральт забирается под одеяло, устраиваясь на животе, чувствуя, как мгновенно начинает клонить в дремоту.
Кожу жжёт, но на это уже плевать. Думается всё равно о другом, пока он дожидается Региса из ванной. Так, что сразу поворачивает голову, слыша, как тот укладывается рядом, отодвинувшись к самому краю кровати. Чёрные глаза окидывают его взволнованным взглядом, будто и без того не изучили десятки раз.
– Всё со мной в порядке, – заметив это, шепчет Геральт, – Помирать не собираюсь. И благодаря тебе, между прочим.
– Скорее, благодаря невероятной удаче, – с усталым вздохом возражает Регис. – На которую я теперь крайне не рекомендую надеяться. Сомневаюсь, что в ближайшую неделю тебе удастся вернуться к контрактам. Постельный режим будет как минимум три дня, и с соблюдением всех ограничений, Геральт.
– Какой ужас, – сонно тянет он, – Сомнительного рода… лечебница. Послушать, так пациент тут завоет от тоски.
Тут же он фыркает сам, видя, как на нелепицу Регис едва дёргает уголком рта. Примерно так, как и должен выглядеть. Хочется стереть это тревожное выражение с его тонких черт – желательно на спокойное, а лучше бы на то, что с довольной, ехидной улыбкой. Но, видно, этим придётся заняться позже. В сон тянет уже так сильно, что он едва видит лицо Региса сквозь пелену тяжелеющих век.
– Только в случае, если пациент откажется соблюдать режим лечения, – парирует тот, – И, боюсь, конкретно этот пациент требует дополнительного внимания. По крайней мере, в отношении распорядка дня.
И впервые за долгий, утомительный вечер слабо улыбается. Вымученной улыбкой того, кто пережил целый ураган чувств за короткий срок – и чувств вовсе не радостных. Хочется сморозить ещё какую-нибудь чепуху, скажем, про внимание. Снова попытаться выклянчить поцелуй… Холера, веки закрываются окончательно, и Геральт забывает про всё, что мог и не мог сказать.
– Засыпай, мой дорогой, – шепчет мягкий голос совсем рядом, – Надеюсь, снотворные качества раствора сработают в полной мере. Если тебя что-то будет беспокоить, прошу, не…
– Ни хрена… подобного, – зевнув, перебивает Геральт, – Спать будешь всю ночь. И не вздумай пить ту дрянь…
–…Хм, мне казалось, ты оценил исключительный вкус caffeum?
– Оценил. Как дерьмо. Спи.
Надо ли говорить, что его дар убеждения снова срабатывает. Сквозняк слабо шевелит краями простыней и Регисовыми волосами, и в прохладе вечера едва уловимо пахнет зверобоем и крапивным отваром. Устраиваясь поудобнее, вампир находит его ладонь под одеялом и мягко оглаживает костяшки пальцев. С осторожной, трепетной лаской, вдруг посылая в голову Геральту образ высокой женщины с длинными, тёмно-пепельными кудрями. Поющей тихую, едва слышную песнь; колыбельную. Колыбельную, которую не поют маленьким ведьмакам, но внезапно – поют маленьким вампирам. Напевную, удивительную мелодию на их родном языке.
Засыпай, милое дитя, струятся слова друг за другом, пусть сон даст сил тебе расти. Спи крепко, до самого утра, и не тревожься ни о чём. Слабо он чувствует странное, мирное чувство укачивания и ласку тонких рук… Незнакомую, но такую трогательную, что всё внутри сжимается в ответ. Пусть все твои кошмары растворятся без следа, поёт женский голос, пусть все чудища исчезнут из твоих снов, оставляя только покой. Спи, дитя, до самого утра, и не тревожься ни о чём.
– Так убаюкивала меня мать, – шёпотом подтверждает его догадки Регис, – И, надеюсь, так я смогу помочь и тебе, мой дорогой ведьмак.
И, конечно, он помогает, рождая в глубине души волны щекочущего тепла. Ощущение, что за его, Геральта, спиной всегда будет одно-единственное создание, заменяющее весь мир. Регис, способный отдать за него больше, чем жизнь, не требуя ничего взамен. Тот, кому надо бы сказать ещё кое-что, прежде чем он окончательно заснёт.
– Мм-м, Ре… гис, – бормочут против воли губы, – Не… исчезай. Ладно?
Последнее, что Геральт чувствует в ответ – то, как их пальцы переплетаются под одеялом, и боль в спине наконец-то слабнет, принося за собой темноту.
***
Так и начинается долгая неделя его вынужденного отдыха.
Именно отдыха, потому что раны затягиваются на нём, как обычно, за пару суток, и в остальном он только и делает, что ленится вволю. С первого же дня, когда вампир договаривается о замене с местным целителем – и начинает возиться с перевязками Геральта, попутно принося завтраки, обеды и ужины в постель. Отговаривать его, как быстро выясняется, бесполезно… да и не слишком хочется, и Геральт поддаётся, послушно выполняя все лечебные рекомендации. От порций эликсиров до бараньих отбивных и супов, а после – долгой, мирной дрёмы под боком у Региса, обычно читающего перед сном.