Но самое поразительное, что повергло меня в ужас, это то, что на шее у нее нашли затянутый полосатый шарф. Мой потерявшийся вчера шарф.
Я не мог доказать свою невиновность. Доказательство слишком весомое. Я продолжал оправдывать себя, но это не получалось так уверенно, как мне казалось, потому что в голове моей происходил невероятный хаос.
Все вокруг сошли с ума. Все уверены, что я убийца. Но как? Что я сделал? Убил бедную женщину? Это невозможно. Я бы никогда. Я бы ни за что.
Моя погубленная жизнь началась. Впервые я проснулся посреди заплесневелых каменных стен. Неужели это я лежу здесь, лежу и думаю о том, что лежу здесь, посреди страшных четырех стен, которые вызывают головную боль? Мои мысли также не свободны, как и я, они не могут выйти за пределы этой комнаты, как и моя стопа. За все недолгое время, ко мне несколько раз приходили люди в форме и пытались выбить из меня правду. Правду, которую сами не хотят слушать и слышать. Я решил оставить все как есть, я не в силах сражаться с офицерами и доказывать им свою правоту. Поначалу меня били. Пытались выбить болью и кровью правду, которую сами не хотели воспринимать.
Я человек одинокий, к сорока одному году я не обзавелся семьей и не предпринял ни одной попытки возобновить общение со своей родней, которым стало легче дышать после моего ухода из семьи. Понимаю, мое одно только присутствие нагоняет тоску и отвращение. Мне давно пришлось с этим смириться. Больше это не служило поводом для моего уныния. Одиночество мое второе имя.
Много разных мыслей рождалось и умирало в моей голове. Но меня мучил один вопрос. Почему я в одиночной камере? Насколько мне известно, сюда приводят либо буйных заключенных, либо особо опасных преступников. Ни одно, ни другое ко мне не относилось. Так по какой причине я здесь?
Время обеда. Еду мне приносили сюда. В общую столовую мне путь заказан. Наконец я решился спросить человека в форме, который приносил контейнер с едой. Он только лишь усмехнулся и сказал:
- О, брат, ты совсем рехнулся? Они на тебя зуб точат, после твоей последней выходки. Они готовы тебя разорвать и растащить по волокнам. Нет, если хочешь, мы можем снова тебя перевести в другую камеру, но уверен, ты там и пяти минут не протянешь. Ну так что?
- Прошу прощения, но как они могут ненавидеть меня, если я с ними не знаком?
- Так, мужик, не морочь мне голову! А то заряжу, мало не покажется. Жри давай, псих, не то без обеда останешься.
- Я ничего не понимаю! Объясните же наконец!
- Глава, Глава, Глава.. Совсем из ума выжил? Ты убил их мать, нашего злейшего врага, за что тебе огромное спасибо. Теперь я могу уйти в отпуск.
- Я никого не убивал! О чем вы говорите? Это заговор? Это шутка?
- Заговор был у вас, негодяи! Вы не пожалели мою тетку Ненс, мать генерала Шторба, брата офицера Кардо и так далее, далее, далее. Список бесконечен. Список ужасен..
- Какая мать? Какой заговор? Что за имена? Какой еще список?
- Так-так-так, что-то здесь не так.. Надо доложить.
Я не понимал, что происходит, но одно ясно стало, меня все здесь знают. Но как это возможно?
Ближе к вечеру ко мне наведался сам следователь, в том же неуклюжем черном пиджаке и дымящейся трубкой. Также с ним был какой-то господин в белом халате. Врач. Весь вечер они спрашивали меня разные непонятные вещи. Например, как меня зовут, откуда я, сколько мне лет, кто такая Клара Босвальд, как расшифровывается некая аббревиатура «ООСБ» и.т.п. Естественно я ничего не понимал и продолжал отрицать свою непричастность к убийству. Господа покинули комнату, а я лег на жесткую кровать и принялся анализировать данную беседу. Карты не вскрылись. Я до сих пор ничего не понимал.
Все расследование велось без меня. Врач объявил меня тем самым умалишенным, которого они долго ждали. И теперь только иногда ко мне приходил следователь и задавал те же странные вопросы, в надежде получить другие ответы.
Однажды следователь пришел ко мне перед самым обедом. Мы все также смутно беседовали. Разговор наш был похож на туман. Мне пришлось разделить трапезу со следователем. Когда я принялся за уже остывший чай, он предложил мне сахар, который никогда не давали заключенным. Я принял подачку и неожиданно потерял сознание.
Очнулся я в кабинете доктора, на кушетке. Доктор Генри известил меня, что я пролежал тут почти два с половиной часа. Он спросил меня: