«Ведь если родится еще одна дочь, Эхнатон... Аменхотеп», - поправила она себя, - «отошлет меня куда подальше, как это случилось с Нефертити».
Пока она прокручивала в голове сценарии дальнейшей судьбы, Ра избавился от своих золотых украшений и принялся покрывать ее шею легкими, как перо Маат, поцелуями. При свете луны и свеч он был невероятно красив: кожа отливала бронзой, а ясные золотистые глаза мерцали, словно маленькие солнца. Про себя девушка отметила, что никогда не видела подобных татуировок у смертных.
Небетах пыталась отвечать взаимностью на ласку. Она то и дело прижималась к его груди, водила руками по торсу, словно отлитому из металла, и не переставая шептала слова благодарности. Когда их губы слились в поцелуе, девушка поняла, что никогда больше не сможет целовать смертного. Казалось, Ра видел ее тело насквозь и точно знал, в чем оно нуждается каждую секунду. Чувствовал он и страх, и волнение, которые терзали юную царицу.
- Ты избрана богами,
Небетах, - шептал он, скользя ладонью по внутренней стороне бедра девушки, - тебе нечего бояться.
Его голос гипнотизировал, а прикосновения заставляли кожу гореть огнем. Бог вошел в нее так же внезапно, как влетел соколом в комнату. Небетах вскрикнула и вжалась в сильное, крепкое плечо.
Надо сказать, Ра был намного крупнее фараона, первая ночь с которым уже успела доставить юной царице боль и удовольствие. Божество не торопилось. Сокол замер, чувствуя, как тело девушки привыкает к нему, как крепко она сжимает его внутри себя. Вместо ожидаемого дискомфорта, по животу царицы растекалось тепло, на смену которому уже подступала сладость.
«Ну конечно», - подумала Небетах, - «он же бог солнца, бог света и тепла!»
Ра улыбнулся ей. Он осторожно запустил пальцы в шелковистые черные, как у него самого, волосы.
- Ты не забудешь эту ночь, - пообещал он и вонзился в податливую плоть с новой силой.
Царица сжала зубы в попытке сдержать крик. С каждым движением ей хотелось вдавить его в себя еще сильнее, чтобы бог пронзил всю ее и наполнил. Она без остатка отдалась чувству, испепеляющему ее изнутри, забыв обо всем на свете. Престол, наследники и царские дела вдруг абсолютно перестали существовать для нее, оставив место только для него одного. Для Ра.
- Кричи! - приказал бог и прижал ее к себе с такой силой, что у девушки перехватило дыхание.
Она повиновалась, и по комнате разнеслись сладостные стоны, эхом отражающиеся от известняковых стен.
Одно движение. Еще.
Ра излился в нее и тут же накрыл губы девушки своими. Ей хотелось рыдать, злиться, бить посуду, но слез не было. Внутри осталось только блаженство и семя бога. Он чувствовал ее смятение и не отпускал, пока эмоции Небетах не вернулись в прежнее русло.
- Это все? - выдавила из себя девушка, пристально глядя на ночного гостя, - Я больше никогда тебя не увижу?
- Нет. Но я буду наблюдать за тобой постоянно. Как и за своим народом. - Ра улыбнулся и протянул ей свое золотое ожерелье, - Оставь его для сына.
Бог поднялся с постели и подошел к занавесу, сквозь который уже виднелись первые лучи солнца.
- Ах да...
- Что? - Небетах с надеждой взглянула на Ра.
- Дай ему имя достойное царя. Тутанхамон.
С этими словами мужчина обратился гордой птицей, несколько раз облетел спальню и выпорхнул в окно. Следом за ним по небу расплескался рассвет и принес с собой новый день. День, когда народ Египта увидит свою царицу.
Что вы помните?
— Вам сейчас комфортно?
— Да, вполне.
— Хорошо, мистер Корнуолл. Давайте приступим, — мягким голосом проговорила доктор Вестман, — вы помните события июня?
Бейдж с ее фамилией бросал в глаза мужчины надоедливые блики от ламп.
— Угу, — в словах пациента слышалась легкая неуверенность, — кажется, в этот день началось сражение на полуострове. Я был на передовой.
— Отлично, вы уже упоминали о том, что участвовали в военных действиях. Можете рассказать что-то о боевых товарищах?
— Конечно! Том Джонсон, Ли Пэнн, Мари Треверс… мы сражались бок о бок. До сих пор переписываемся время от времени.
Доктор Вестман поправила очки, убрала за ухо непослушную светлую прядь и что-то записала в бланк. Пока карандаш шуршал по бумаге, мужчина огляделся: стол, стул, кипа бумажек. Очень угнетали плотные шторы, не пропускающие и лучика дневного света.