Тёплую, как солнце после долгой зимы, безопасную, невероятно знакомую. Я расслабилась, позволив этой волне тепла смыть ледяной ужас. Незнакомец (а он ли был незнакомцем?) притянул меня ближе, его большая ладонь легла на спину, и он начал мягко, успокаивающе гладить. Мне почудилась усмешка в этом жесте. И я… ответила. Прижалась всем телом, вдыхая его запах — тёплый, терпкий, с нотками кожи, дыма и чего-то неуловимого, от чего кружилась голова. Это было так хорошо, так по-человечески, так… реально.
Разве во сне чувствуешь тепло, запахи, каждое прикосновение? Его пальцы запутались в моих волосах, скользнули по талии. Затем губы коснулись мочки уха, и дыхание обожгло кожу.
– Дорогая, борись, – прошептал бархатный, низкий голос прямо в ухо. Голос, от которого всё внутри сжалось и ёкнуло от тоски и узнавания. – Я помогу. Но сейчас тебе нужно проснуться. Проснись, моя девочка.
От этих слов всё внутри сжалось и ёкнуло. Я вздрогнула всем телом и… открыла глаза.
В комнате царила непроглядная, густая темень. Но даже в этой абсолютной темноте я все ощутила.
Я не одна. В нескольких шагах от кровати, недвижимая и тихая, сидела тёмная фигура. И вся комната, каждый её уголок, был заполнен, вытеснен, подавлен всепроникающей, ледяной аурой.
Глава инквизиции. Здесь. В моей спальне. Посреди ночи.
Когда глаза привыкли к мраку, я смогла разглядеть ночного гостя. Майкл Мирэй зажёг свечу на прикроватном столике, и в её колеблющемся свете его черты предстали в новом, незнакомом ракурсе. Кожа, обычно холодно-безупречная, казалась почти прозрачной, под глазами легли глубокие, синюшные тени. Вся его осанка, всегда несущая лишь ледяную уверенность, теперь выдавала глубочайшую усталость, будто он провёл эти часы в изнурительном, бессмысленном бою.
Мой взгляд скользнул к двери. Табурет стоял в стороне, а под ним аккуратно, почти педантично, были сдвинуты осколки кружки. Значит, ловушка сработала, но я не услышала… Или не смогла услышать, утопая в той трясине странного сна?
– Что вы здесь делаете? – мой голос прозвучал тише, чем я планировала, но в нём дрожали уже не только страх, но и накипевшее раздражение.
Он не ответил сразу. Его взгляд, всё так же пронзительный, но лишённый привычной ледяной остроты, изучал меня, будто пытался прочесть что-то на моём лице.
– Что тебе снилось, Элена? – вопрос прозвучал не как любопытство, а как требование. В его усталом голосе я уловила странные нотки — не гнев, а скорее сосредоточенную, почти одержимую озабоченность.
Сердце ёкнуло. Всплыли обрывки: ледяной танец, тёплые объятия незнакомца, шёпот в ухо… Моя девочка.
Рассказывать ему об этом? Ни за что.
– Я… – я сделала паузу, изображая попытку вспомнить. – Я не помню. Беатрис говорила, что из-за блока сны не сохраняются.
– Ты уверена? – он наклонился чуть ближе, и в его усталых глазах вспыхнул знакомый, аналитический блеск. Он не верил.
– Абсолютно, – постаралась вложить в голос как можно больше убедительности, хотя внутри всё дрожало от лжи и смутного страха.
– Вы не ответили, – напомнила я, чувствуя, как слабость смешивается с нарастающим гневом от этого ночного вторжения. – Почему вы в моей комнате?
Он откинулся назад, и тень от свечи скользнула по его лицу, делая его ещё более измождённым.
– Потому что ты проспала три дня, – его слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. – Почти всё это время я пытался вытащить тебя оттуда. Магия на тебя почти не действовала. Ты… сопротивлялась. Цеплялась за сон.
Три дня. Словно ледяная вода окатила с головы до ног. Ощущение было, будто я лишь на мгновение закрыла глаза. Но тело, тяжёлое, разбитое, словно после долгой болезни, подтверждало его слова. Даже дыхание давалось с трудом.
– Три дня? – прошептала я, и мир вокруг поплыл. – Но я… я просто уснула. Слабость… страшная слабость.
– В целом, как ты себя чувствуешь? – он снова перешёл на деловой тон, но в нём сквозила та самая неестественная для него озабоченность. Его взгляд пристально скользнул по моему лицу, будто ища не только синяки на шее, но и какие-то невидимые глазу повреждения.
– Слабость. И горло… опять болит, – ответила я скупо, не желая раскрывать всю степень своего беспомощного состояния.
– Сейчас позову Беатрис. Пусть осмотрит, – он поднялся, и его высокая фигура на мгновение перекрыла свет свечи, отбросив на меня огромную, зыбкую тень. – Ближайшие дни ты свободна от работы. Отдыхай и восстанавливай силы. Работа подождёт. Здоровье важнее.