Эти слова, сказанные тем же низким, бархатным голосом, который ещё недавно вселял в меня парализующий ужас, прозвучали почти… по-человечески. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, а меня — в полном смятении. Кто этот человек? Ледяной судья, наводящий страх, или тот, кто три дня пытался вырвать служанку из когтей непонятного сна? Противоречие разрывало сознание.
Я устало закрыла глаза, пытаясь прислушаться к внутренним ощущениям. Слабость была всеобъемлющей, но где-то в самой глубине, под слоем изнеможения, теплилась странная, смутная ностальгия. Отголосок тепла из сна. Прикосновения тех рук, голоса, звавшего «моя девочка»… Это чувство было настолько реальным, настолько острым, что затмевало даже страх перед Мирэем. Кто ты? Где ты?
Примерно через десять минут в комнату вошла Беатрис. Я сразу заметила её состояние: глаза бегали, руки слегка дрожали, когда она ставила на столик свою сумку с снадобьями. Она была не просто встревожена — она была напугана до глубины души.
– Как себя чувствуешь, дитя? – её голос прозвучал неестественно бодро, будто она старалась через силу взять себя в руки. Она села на край кровати, и пружины тихо вздохнули.
– Слабость. И голова с горлом болят, – повторила я, наблюдая за ней.
– Оно и понятно. Три дня без пищи и воды, – она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой. Её пальцы нервно перебирали склянки.
– Почему Майкл Мирэй был здесь? – спросила я прямо, без предисловий.
Беатрис вздрогнула так, будто я ударила её. Её взгляд метнулся к двери, затем к окну, куда-то внутрь себя. Она долго молчала, и я видела, как в её глазах идёт борьба.
– Он… волновался о твоём состоянии, – наконец выдохнула она, опустив глаза и сжав руки на коленях. Слова прозвучали как заученная, неискренняя формула.
– Сомнительно. Беатрис, что происходит? – настаивала я, понизив голос.
– Я… я сама ещё не всё понимаю, – прошептала она, и в её голосе прозвучала такая беспомощность и боль, что у меня сжалось сердце. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, полными немого ужаса и желания говорить, но что-то удерживало её язык, сковывало волю. Это было похоже не на страх наказания, а на что-то более мощное, магическое.
– Ты не можешь об этом говорить? – догадалась я шёпотом, и в моей собственной душе что-то похолодело.
Она лишь едва заметно кивнула, один раз, и слёзы блеснули на её ресницах. Этот безмолвный ответ был страшнее любых слов. На неё было наложено заклятие молчания. Или что-то подобное.
Последующий осмотр проходил в гнетущей атмосфере. Беатрис была предельно аккуратна и профессиональна, но её взгляд постоянно ускользал, а прикосновения были слишком осторожными, будто она боялась сломать хрупкую вещь. В её каждом движении читалась непроизнесённая тревога.
– У тебя сильнейший упадок сил, – заключила она, упаковывая свои инструменты. – Строгий постельный режим, обильное питьё и питание. Я сейчас поговорю с Тэйлором, попрошу принести тебе еды.
– Спасибо, – тихо сказала я, чувствуя, как нарастает чувство полной потерянности.
Она наклонилась, чтобы погладить меня по плечу, и её рука задержалась.
– Не печалься, – прошептала она так тихо, что я едва расслышала. – Мы… мы со всем справимся. – Она хотела добавить что-то ещё, её губы дрогнули, но звука не последовало. Лишь ещё один полный боли и предостережения взгляд, и она вышла.
Одиночество после её ухода казалось ещё более гнетущим. Но ненадолго. Вскоре в дверь постучали, и на пороге появился Тэйлор с подносом в руках. Он улыбался своей обычной, открытой, солнечной улыбкой, и это было как глоток свежего воздуха после затхлой атмосферы страхов и намёков.
– Надеюсь, не против компании? – спросил он, ставя поднос на столик. – Ким рвалась сюда, но Беатрис сказала, тебе нужен покой, а не расспросы. Я вызвался сам — тише и спокойнее.
В его присутствии что-то внутри расслабилось. Здесь не было ледяной ауры, магических тайн или немого ужаса. Была лишь простая человеческая забота.
– Спасибо, – сказала я, и на этот раз в голосе прозвучала искренняя, слабая благодарность. – Я ценю всё, что вы для меня делаете.
Он просидел рядом, пока я неторопливо ела лёгкий бульон и кашу. Он не лез с расспросами, лишь изредка что-то рассказывал о кухонных новостях, о том, как Изольда переживала. Его спокойный, бархатный голос был лучшим лекарством. Когда тарелка опустела, он собрал посуду, кивнул на прощание и вышел, оставив дверь приоткрытой для доступа воздуха.
Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была не такой враждебной. Я лежала, глядя в потолок, ощущая слабость в каждой клеточке, но и странное, упрямое тепло где-то под грудью. Тепло от еды, от заботы Тэйлора… и смутный, далёкий отголосок тепла из сна. Мир вокруг был полон опасностей, тайн и ледяных взглядов. Но в нём, оказывается, находилось место и для простой доброты. И, возможно, для чего-то ещё… чего-то, что звало меня бороться и обещало помощь из тумана забытых снов.