Глава 6
Дни тянулись, однообразные и душные, в четырёх стенах моей комнаты, ставшей то ли убежищем, то ли самой изощрённой клеткой. Беатрис, словно заведённая кукла, ежедневно навещала меня, но её запрет на вставание оставался нерушимым, даже когда я уже чувствовала в себе силы подняться. В её глазах читалось не заботливое упрямство, а тщательно скрываемый страх — словно она боялась выпустить меня из поля зрения.
Самым светлым пятном в этой вынужденной изоляции была Ким. Её визиты, наполненные живыми, пусть и пустяковыми, новостями, стали глотком свежего воздуха. Мы сблизились, и я начала по-настоящему считать её подругой. Именно от неё я, сжимая простыни, узнала, что Синтия не понесла никакого наказания. Ни единого выговора. Это известие сделало девушку невыносимее прежнего; её высокомерие теперь раздувалось, как ядовитый пузырь.
Беатрис отмалчивалась, а любые мои попытки заговорить о памяти, о наших тайных сеансах, она обрывала с пугающей резкостью, бросая взгляды на стены, будто боясь самих теней. Юджина наведывалась редко, с холодной, отстранённой вежливостью, которая ранила больше открытой неприязни.
И трижды в день приходил Тэйлор. С подносом, пахнущим домашней едой, и с той самой тёплой, открытой улыбкой, которая заставляла на миг забыть о ледяной ауре, витавшей над всем домом. Он присаживался, шутил, рассказывал о кухонных буднях. Эти минуты были простыми и целительными. Наша отложенная прогулка в парк висела, между нами, несбывшейся мечтой, и я ловила себя на мысли, что он мне симпатичен. По-человечески симпатичен. В его присутствии мир на время возвращался в нормальное, немaгическое русло.
Физически я поправлялась. Голос вернулся, лишь изредка выдаваясь лёгкой хрипотцой. Мази Беатрис совершили чудо — следы от пальцев Синтии на шее почти исчезли. Но господин Мирэй, чья воля была здесь высшим законом, упрямо продлевал моё заточение. Это уже не походило на заботу. Это напоминало содержание ценного, но опасного экземпляра под наблюдением.
Единственным отдушиной, моим тайным миром, стали сны. Вернее, один повторяющийся сон. В нём меня ждали. Каждую ночь я погружалась в него с жадностью, и меня встречали крепкие, уверенные руки, тепло, разливающееся по закоченевшему наяву телу, и бархатный голос, шептавший ободряющие слова прямо в душу. Лицо незнакомца по-прежнему скрывала плотная, непроницаемая дымка — упрямый барьер моего же разума. Но я чувствовала его. Каждое прикосновение, каждый вздох, запах — тёплый, пряный, с оттенком кожи и дыма — были настолько осязаемыми, что ставили под сомнение саму природу сна. Я ничего не могла сказать ему в ответ, лишь растворялась в этом ощущении безопасности и тоскующей нежности.
И вот, в очередной раз забираясь под одеяло, я мысленно умоляла Морфея о встрече. Тьма поглотила меня, и я очутилась в незнакомой, но такой приятной комнате. Пламя в камине отбрасывало тёплые блики на книжные полки, а сзади меня обняли.
– Родная, ты обязательно должна попасть на ежегодный бал, – прошептал тот самый голос у самого уха, и от его звука по коже побежали мурашки. – Должна дать мне знак.
Тысяча вопросов вспыхнула в голове, но губы, как всегда, оставались немы. Я лишь прижалась сильнее, позволяя теплу его ладоней растечься по телу, пытаясь запомнить это ощущение навсегда.
– Совсем там замерзаешь… – прозвучал грустный шёпот, полный такой щемящей тоски, что сердце сжалось. И сон, как ножом, оборвался.
Я открыла глаза. В комнате серело предрассветное время. И я не была одна. Он снова был здесь. Майкл Мирэй. Сидел в кресле у моего изголовья, безмолвный и недвижимый, как статуя. Всё пространство комнаты было вытеснено, заполнено до краёв его плотной, ледяной аурой. Раздражение, острое и жгучее, кольнуло меня: сколько ни ставь преград…
– Что тебе снилось? – его вопрос повис в воздухе, не терпящим возражений тоном.
Я заставила себя встретить его взгляд, стараясь дышать ровно.
– Я не знаю. Возможно, что-то и снилось… но я не вижу и не помню своих снов. После пробуждения, кажется, будто я просто лежала с закрытыми глазами.
– Ты улыбалась во сне, – он наклонился чуть ближе, и в его глазах вспыхнула холодная, подозрительная искра.
– Я не могу дать вам ответ на этот вопрос, господин. Я ничего не помню, – повторила я свою жалкую, заученную мантру, чувствуя, как предательский жар заливает щёки.