Записи становились всё более отрывочными, полными боли и страха. Эвелина писала о том, как Стерлинг-старший, узнав о долге отца Лео, предложил ей «помощь» в обмен на передачу лавки. Но она отказалась. Тогда он, стал давить на неё, используя старый долг отца Лео как рычаг.
*«15 апреля 1994. Я поговорила с адвокатом. Это тупик. Долг мой, но я знаю, что это нечестно. Отец Лео умер, не увидев справедливости. А мальчик… он не должен нести это бремя. Я решила. Я возьму его долг на себя. Пусть Стерлинг думает, что это для лавки. Но это ради Лео. Ради его отца, который так верил в добро… Я не могу позволить этому человеку разрушить всё, что они построили. Если я не смогу выплатить, пусть лавка достанется ему. Но это будет мой долг. Моя цена молчания. Чтобы этот ублюдок не тронул сына своего друга.»*
Последняя запись была короткой, сделанной дрожащей рукой:
*«17 апреля 1994. Я подписала. Теперь всё на мне. Пусть Бог простит меня. Я верю, что когда-нибудь правда откроется. И Лео будет жить достойно.»*
***
Клара закрыла дневник. Глаза были наполнены слезами. Она посмотрела на Лео. Его лицо было бледным, губы сжаты. Он знал. Он знал, что его семья была связана с этой лавкой, но не подозревал, насколько сильно.
Позади раздался кашель.
Клара и Лео вздрогнули. На пороге стояла тётушка Долорес. На ней был старый, выцветший дождевик, а в руках она сжимала корзинку с пирогами, но её лицо… оно было необычайно бледным. Она не улыбалась, как обычно. Её глаза, всегда лучившиеся добротой, сейчас были полны затаенной боли и решимости.
— Долорес? — Клара шагнула навстречу. — Вы всё слышали?
— Я слышала достаточно, чтобы понять: время тайн вышло, — Долорес прошла вглубь лавки и поставила корзинку на стол. — Эвелина всегда говорила, что правда — это как старое дерево: его корни уходят глубоко в грязь, но без них не будет кроны. Садитесь. Я видела, что вы нашли дневник. Значит, вы уже начали разматывать этот клубок. Но одних записей мало. Вам нужно знать, что именно произошло в марте девяносто четвертого.
Они сели за круглый стол, Долорес долго молчала, согревая руки о кружку с чаем. Её взгляд блуждал по полкам, словно она искала поддержку у старых книг.
— Девяносто четвертый был черным годом для нашего края, — начала она, и её голос стал низким, певучим, уводя их в прошлое. — Зима была лютой, заводы в городе работали на износ, а Саймон Стерлинг-старший… он тогда только входил в настоящую силу. Он был не таким изысканным, как его сын. Он был хищником. Ему нужно было место, куда можно было бы сливать отходы производства — дешево и без свидетелей.
Клара открыла дневник на странице, датированной 12 марта 1994 года. «Опять приходил Стерлинг. Он хочет землю у карьера. Глаза холодные и злые…»
— Он не просто хотел землю, Клара, — Долорес посмотрела ей прямо в глаза. — Он начал действовать. По ночам к Старому Карьеру за Чертовым Пальцем начали ходить грузовики. Мы слышали их, но боялись высунуть нос. Все знали, что шериф был у Стерлинга на содержании. Но твой отец, Лео… Гарри… он был другим.
Лео подался вперед, его дыхание участилось.
— Мой отец что-то знал?
— Гарри первым заметил, что рыба в ручье, впадающем в озеро со стороны карьера, начала дохнуть, — продолжала Долорес. — Он пошел к Саймону Стерлингу, наивно полагая, что тот просто не знает, что творят его рабочие. Но Саймон только рассмеялся ему в лицо. А через неделю у Гарри начались проблемы. Его долги по кредитам на мастерскую внезапно перекупила компания Стерлинга. Его поставили перед выбором: либо он молчит и отдает причал под склады Стерлинга, либо его семья оказывается на улице.
— И Эвелина… она решила помочь? — прошептала Клара.
— Она не просто помогла. Она пошла на войну, — Долорес горько усмехнулась. — Ваша бабушка, дети мои, была самой храброй женщиной, которую я знала. 15 марта она позвала меня сюда. «Долорес, — сказала она, — я иду в карьер. У меня есть старая камера мужа. Если я не вернусь к рассвету, как можно скорее уходи отсюда».
Долорес замолчала, её рука, державшая кружку, заметно дрожала.
— Я сидела здесь всю ночь, молясь всем святым. Она вернулась под утро. Промокшая до костей, пахнущая какой-то химией, от которой слезились глаза. Но в её руках была пленка. Она сняла всё: как рабочие Стерлинга сбрасывают бочки с маркировкой «Sterling Industries» прямо в вырытые ямы, как ядовитая жижа течет в грунт. Она засняла самого Саймона, отдающего распоряжения.