- То есть? – Мария окинула нас подозрительным взглядом из-под нахмуренных бровей.
- Ну что, проснулась, Машк? Как спалось? – Лицо Макса просияло, как только он увидел сестру. Он сделал шаг назад, увеличив между нами расстояние.
- Сейчас тебе лучше заткнуться, - прошептала девушка, нервно сощурив глаза, и обхватила ладонями голову, таким образом демонстрируя, как она у нее болит. – Кто тут последний?
- Я, но если тебе очень плохо, то, пожалуйста, проходи вперед, - я только пожала плечами.
- Оке-е-ей, - протянула Мария, - спасибочки. А ты место мне не уступишь? Реально хреново мне.
Я без замедления поднялась со стула и подставила его ближе к тому месту, где она стояла, как бы приглашая ее присесть. Она с громким вздохом плюхнулась на его пластмассовое сидение и закинула голову назад, чуть приоткрыв рот. Девушка выглядела так, будто ее может вырвать в любой момент, и лицезреть эту картину мне в тот момент хотелось меньше всего. Поэтому я быстро вышла на улицу, решив, что дождаться своей очереди на свежем воздухе не такая уж плохая идея. Тем более, что с появлением в помещении Марии в воздухе мгновенно разнесся запашок отборной спиртяги. Уж я-то знала, как пахнет это ядреное пойло. Наш отец, пока еще был жив, нехило зашибал по выходным. А выходные с его стабильными отстранениями от работы были у него чаще обычного. И ничто не могло на него повлиять: ни слезы, ни крики, ни болезни, ни что-либо еще. Только смерть. Только смерть смогла это прекратить. Что бы там ни случилось, он всегда заходил посидеть к своему братцу, такому же алкашу, проживавшему от нас через дом. А мы всегда знали, где его искать. Я помнила время, когда мама, еще не отчаявшаяся и полная сил, преисполненная веры или простого стремления все изменить, бегала туда, скандалила, брала с собой вилы для большей грозности. Она приводила его домой, хлестала мокрой тряпкой, кричала, плакала, а он только закрывал лицо, обещал, что больше не станет. Но мы же все знаем, как это работает? И знаем, какова цена этим словам? С его смерти прошло уже больше десяти лет, но я отчетливо помнила его шаткую, боязливую походку, которой он возвращался домой через соседские дворы. С каждым годом его тело становилось слабее, а походка – медленнее. Но она всегда оставалась такой же шаткой.
Попав в конце концов под долгожданный душ спустя полчаса бестолкового ожидания, я испытала невиданное облегчение. Вода жестко била дробью по нежной коже своим сильным напором, угрожая оставить на моем теле слабые кровоподтеки. Я подняла лицо вверх, ловя будоражащие капли одну за другой на свои щеки, лоб, губы, постепенно приходя в чувство, снова ощущая себя живой и свободной. Последние дни выдались эмоционально-напряженными, и такое физическое воздействие на тело, которое можно было бы сравнить разве что с тягучей ломотой от хорошего массажа, бодрило и заставляло глубоко дышать. Кстати говоря, дышать было почти что нечем, так как Мария по примеру своего брата устроила парилку в соседней душевой кабинке. Но в действительности мне не было до этого дела. Я наслаждалась одиночеством. Стоя под сильной струей теплой воды, я, полностью обнаженная, честная, настоящая, ощущала себя какой-то цельной. От этого чувства немного подташнивало и хотелось плакать. Возможно, что с непривычки. Я выключила воду, присела на корточки, плотно прижав ступни к кафельному белому полу, отбросила липкие волосы со лба и начала тереть лицо ладонями до жжения. Шум воды в соседней кабинке не прекращался. Слезы подступили к горлу, и я, немного задыхаясь то ли от жара в помещении, то ли от подступающего приступа панической атаки, разрыдалась. Вдруг все затихло.
- Ты здесь? – Голос Марии отражался эхом от кафельных стен и ударял в барабанные перепонки особенно гулко.
Я сглотнула слезы, прокашлялась, чтобы звучать более ровно и убедительно и коротко ответила:
- Я здесь.
- Окей, - девушка немного понизила тон, постепенно переходя на шепот. – Я не знаю, какой у тебя в этом интерес. И я не знаю, какого черта происходит у вас с моим братом, но я знаю его: он не пропустит ни одной телки на своем пути. Так что не думай, что это ты такая особенная. Ему только девятнадцать в этом году, и мозгов у него ни шиша. Ты его плохо знаешь, а я – хорошо. И я знаю, что он может разной херни натворить, да такой, что тебе и не снилось. И проблем потом не огребут все, в том числе и я. С этим понятно, я надеюсь?
- О чем ты вообще говоришь? – Сказать, что я была в шоке от этой тирады – это ничего не сказать.