– Доктор, приступайте,– кивнул сыну Виктор. И пока тот работал безвредным оранжевым сверлом, Виктор наклонился к самому уху Сергея. Мочка у него была большая, очень хотелось за нее дернуть, от души так дернуть. Но сдержался.
– Еще раз так сделаешь, я тебе все зубы вылечу… без анестезии. Друг…
– Дружок, у тебя все лежит в чемодане?– раздался пломбирный женский голос. Дружок громко сопел, не отвечая, но через десять секунд объявил пациента здоровым и побежал в комнату.
Виктор прошел за ним, постаравшись не встречаться взглядом с бывшей женой. В комнате крепко обнял сына, пожелав счастливого пути.
– Папа, я бы очень хотел, чтобы ты тоже поехал, но мама сказала, у тебя много работы.
– Я бы тоже очень хотел с тобой поехать. Но врач– он же как пожарный, всегда на службе. Понимаешь?
– Я знаю,– серьезно кивнул сын. – Поэтому я хочу сейчас поехать в Диснейленд. Потому что когда буду врачом, не смогу никуда ездить.
Виктор крепко обнял сына, чувствуя в горле комок, перекрывший дыхание. Пересек коридор и вышел без слов. Только подхватил кактус с обувной полки. И так бежал широкими шагами, прижав колючее растение с крохотными цветами промеж иголок к груди.
Уже дома вспомнил, что оставил в квартире кларнет. Включил телевизор– изображение не пролезало в сознание. Сел к компьютеру– глаза не видели знаков на экране. Включил музыку– тоска накатила и придавила еще сильнее. Тогда он достал с верхней полки в буфете, где хранил дорогое спиртное, полученное в подарок от пациентов, бутылку «Белуги». Нарезал черствого хлеба. Налив стопарик, чокнулся с кактусом.
– С днем рождения!
Выпил, бросил в рот катышек хлеба и снова налил.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Искусство многогранно, суть его неоднозначна, роль изменчива, а формы субъективны. Искусство– нечто, к чему каждый хочет прикоснуться, но мало кто готов марать руки. Большинство предпочтет удобную ложу, безопасную «заинтересованность наблюдателя» и предвкушение антракта. Единицы выбирают другую сторону. Обычно я– как раз представитель другой стороны, на сцене, но сегодня мы с Витой– зрители. Редкий повод надеть туфли на каблуках ( конечно, пара балеток в сумочке на всякий случай) и одно из немногих выходных платьев. Вита сегодня в коротком алом на одно плечо, на мне– длинное, струящееся, из бирюзового шелка с крошечными стразами по линии декольте. Сегодняшний день такой же, как наши наряды, немного легкомысленный, соблазнительный, зовущий выбираться из-под каменных потолков на свежий воздух. Теплый ветер забавляется игрой в наших волосах.
– Спасибо, что вытащила меня в театр,– говорит Вита. –А то я совсем… выбилась из колеи.
– Как прошло вчерашнее рандеву?
– Да как обычно. Местами хорошо, местами– не очень. Не хочу об этом. Давай-ка почитаем программку.
Она развернула лист, и я мгновенно выхватила знакомое имя в самом низу.
– Никого не знаю,– задумчиво протянула Вита. –А ты?
– Неа…
– А почему ты именно этот спектакль выбрала?
– Отзывы были хорошие, и потом– Оскар Уайльд же!
– На меня он, честно, большого впечатления не производит. По-моему, он слишком заигрывается с остроумными сентенциями и теряет остроту жизненных ситуаций. Например, «Портрет Дориана Грея» с такой великолепной задумкой можно было написать гораздо интереснее.
– А мне как раз нравится легковесность его произведений. Она дает выбор. Хочешь, оставайся на поверхности и наслаждайся звоном чайных ложечек и английского фарфора. А хочешь– проникай глубже в движения и мотивы героев. Расплетай каждый афоризм.
– По-моему, он просто рисовался своими афоризмами. Мол, смотрите, какой у меня острый ум. Что ни фраза, то –народная мудрость. Лучше бы выдавал свои сентенции по одной на страницу.
Прозвенел второй звонок, и зрители заторопились допить остатки шампанского, доесть пирожные и достоять очередь в туалет. Мы протянули билеты полной тетушке в пестром платке на плечах. Она махнула на верхние ряды партера, и мы проследовали на места. Стоял легкий запах древесины и еще чего-то неопределенного, но присущего всем театрам. Запах представления. Мягкие синие кресла услужливо приняли наши изгибы. Зал медленно заполнялся. Я взяла у Виты программку, делая вид, что читаю, а на самом деле– уставившись в крошечную фотографию в самом низу. Детский восторг и волнительное предвкушение щекотали нервы. Для меня этот спектакль должен был стать большим, чем воскресное развлечение, это была проверка.
Вздрогнул и медленно растворился, обессилев, свет в зале. Побежала волна аплодисментов по рядам, раздвинулись в приветливой улыбке кулисы. Сила искусства– в его влиянии на внутренний мир. Но перед лицом мира внешнего он пасует. В изоляции театрального полумрака, отрешенные от раздражителей внешнего мира (конечно, если заблаговременно отключить мобильник) мы вовлечены в действо. Мы переживаем, радуемся, чувствуем вместе с героями на сцене. Все это кажется удивительно важным. И настоящим. Но вот зажегся свет, распахнулись двери и– рассыпалась с таким трудом возводимая пирамида конфликтов. Те, о ком мы так волновались меньше минуты назад, больше не имеют для нас значения. Реальны ли наши чувства, если они посвящены нереальному?