Фактически для народа улучшение условий жизни остается целью, но стабильность, которая с китайской точки зрения является формой безопасности, стала приоритетом. Эта потребность населения все еще может гарантировать долгие годы существования нынешнего режима.
Жан-Пьер Кабестан сравнивает Си Цзиньпина со знаменитым итальянским мыслителем и политическим деятелем Никколо Макиавелли – якобы китайский лидер тоже считает, что для того, чтобы удержаться у власти, эффективнее быть тем, кого боятся, чем тем, кого любят.
Он также знает, что, что бы ни делал Китай, западные страны будут критиковать его за права человека или наращивание военного потенциала. Поэтому он повернулся к ним спиной. Он считает, что мягкая сила, сила притяжения, которую могут иметь успешное развитие Китая и его культура, действует в странах Юга, но не в странах Севера, и что вместе с ними нужно переходить к жесткой силе: продемонстрировать свою военную, экономическую или финансовую мощь.
Жан-Пьер Кабестан утверждает, что при Си Цзиньпине «внешняя политика Китая стала гораздо более антизападной». И один из самых ярких примеров этого – союз с Россией. Он основан на видении лидеров этих двух государств, согласно которому в мире существует американское господство, с которым необходимо бороться. По мнению Жан-Пьера Кабестана, «до тех пор, пока это понимание не исчезнет, узы солидарности между ними будут продолжать преобладать над возможными разногласиями».
Си Цзиньпин – не революционер. Он достиг вершины, мудро следуя правилам и создавая стратегические альянсы. Си Цзиньпин – плод системы – разумный реформатор, и он олицетворяет новое политическое поколение Китая.
Французская журналистка Гаэль Ле Ру называет Си Цзиньпина «всегда улыбающимся» и «открытым». По ее мнению, он «умеет проявлять удивительную откровенность, не уступающую жесткой сдержанности своего предшественника Ху Цзиньтао».
Лучшим преимуществом Си Цзиньпина перед лицом стоящих перед ним социальных и экономических проблем остается его репутация джентльмена в политике, которую он приобрел за годы своего пребывания на посту губернатора. Неоспоримое качество для коммунистической партии, потрясенной многочисленными коррупционными скандалами.
Птица должна беречь свои перья, чтобы не терять тепло и выглядеть красиво. Высокопоставленные руководители точно так же должны заботиться о своей репутации: репутация для них – это признание народа. Надо ее беречь, как свое лицо, свою душу, чтобы в старости не жалеть о своих поступках.
Но при этом «всегда улыбающийся» и «открытый» Си Цзиньпин с 2017 года подверг цензуре изображения и упоминания в интернете плюшевого медвежонка Винни-Пуха (особенно диснеевскую версию этого персонажа). Казалось бы, почему? А все из-за распространения интернет-мемов, сравнивавших Си Цзиньпина с Винни-Пухом, что китайская власть расценила как неуважительную насмешку над лидером страны.
Вроде бы курьезный факт. Но он говорит о многом. Например, о том, что реакцию Си Цзиньпина сложно предугадать. Он не отличается демонстративностью и эмоциональностью, однако это вовсе не означает, что в решительный момент китайский лидер не даст отпор. И становится понятно, что он никогда не действует сгоряча, но при этом и обид не прощает.
С виду Си Цзиньпин действительно напоминает колобка или Винни-Пуха, но если приглядеться, то можно заметить его хладнокровный взгляд и поджатые губы. Прямая спинка носа и морщинка между бровей говорят о лидерских качествах. Прежде всего о его решительности и интеллекте. Запрет на Винни-Пуха, уверена, связан с комплексами политика. В его лице много женских черт, поэтому он тяжело переносит внимание к своей внешности.
Безусловно, Си Цзиньпин – чрезвычайно влиятельный лидер, и при нем возрождаются некоторые маоистские методы. Но у него нет таких же тоталитарных амбиций, как у Мао Цзэдуна. А если бы Си Цзиньпин и вынашивал подобные планы, на его пути встало бы множество препятствий. Жюльетта Паржади, французская китаистка, много лет жившая в Пекине, объясняет это тем, что «Китай уже не та страна, что пятьдесят лет назад». Прошло много лет открытости миру и экономического роста, и, соответственно, культ личности больше не может приниматься, как во времена Мао. По мнению Жюльетты Паржади, «стирание личной идентичности в пользу “масс” больше невозможно; китайское общество становится все более индивидуалистическим».