— Я тебя так люблю, Борь. Ты лучший брат на свете. Просто... просто не исчезай больше надолго, ладно?
— Эй, что за слезы в Новый год? — Борис крепче обнял ее. — Никуда я не денусь, лиса. Обещаю.
Обнимались все вместе — родители, дети, бабушка.
— Ладно, ладно, — засмеялся отец. — А то задушишь всех от счастья. И вообще, салаты стынут!
За окном продолжали греметь салюты. На столе остывали салаты. Но никто не спешил садиться обратно.
После полуночи
Минут через пятнадцать после боя курантов начались звонки. Первым позвонил папе его армейский друг из Казани:
— Коля! С Новым годом, братан! Как там? Да мы тут тоже отмечаем... Приезжай к нам летом, на Волгу сходим!
Потом начальник с завода:
— Николай Сергеич, с праздником! Здоровья вам и семье! В новом году на премию рассчитывайте, заслужили!
Папа ходил с телефоном по квартире, громко разговаривал, смеялся. За полчаса человек десять позвонило.
Маме тоже стали звонить — подруги, родственники.
— Ленусь! С Новым годом! Как дети? Борис приехал? Ой, какой молодец!
— Тань, и тебя с праздником! Да, готовила весь день, устала как собака!
Кате позвонила Ленка:
— Ка-а-ать! Ты как? У нас тут родители уже навеселе, папа анекдоты травит!
— А у нас спокойно всё. Борис приехал, подарки дарили.
— Круто! Что подарили?
— Макбук, — Катя всё еще не могла поверить. — Представляешь?
— Офигеть! Везет тебе! Ладно, пока, мама зовет салаты есть!
Потом еще пара одноклассниц — поздравляли, желали счастья в новом году.
А Борису — тишина. Он сидел с телефоном в руках, изредка проверял экран. Ни одного звонка, ни одной смс.
— Московские друзья забыли? — спросила мама, заметив.
— Наверное, отмечают, — пожал плечами Борис, но было видно — задело.
— Может, сеть перегружена? — предположил папа. — В праздники всегда так.
— Да, наверное.
Катя подсела к брату:
— Борь, а почему тебе не звонят? У тебя же друзья есть?
— Есть... были. В Москве как-то по-другому. Каждый сам по себе.
— А девушка?
— Какая девушка?
— Ну... у тебя же есть кто-то?
Борис покачал головой:
— Нет, Си. Некогда мне. Работа, стройка...
— А друзья на стройке? Ты же говорил, там много ребят работает.
Борис помолчал, потом тихо сказал:
— Был один... Арам. Армянин, он из Нижнего, кстати. С Автозаводского района. Говорил, что у него тут дядя на рынке торгует. Две недели назад... свихнулся. В психушку увезли.
— Как свихнулся?
— Начал нести чушь какую-то, орать, бросаться. Перестал узнавать людей. Прямо на стройке это случилось. «Скорую» вызвали, увезли. В Кащенко, наверное — туда обычно везут с психозами.
— Погоди, погоди... — вмешалась мама. — На рынке? Дядя? Он тоже армянин? Усатый такой, всегда шутил?
— Вроде да, — кивнул Борис. — Ашот его звали. А что?
— Так я вчера там была! Другой уже стоит, молодой какой-то. Спросила, где усатый-то, что раньше торговал, а он пожимает плечами — купил, говорит, точку три недели назад. Прежний хозяин с долгами остался, по слухам, его напарник кинул. Точку продал и уехал.
— Племянник? — нахмурился Борис. — Погоди... Арам же говорил, что его дядя... Вот скотина!
— Что? Кто?
— Арам! Это он дядю кинул! — Борис ударил кулаком по столу. — Вот же сука! Я с ним работал, а он... своего дядю...
— Господи, — ахнула мама. — Родного дядю обманул?
— Выходит, так. Видимо, карма настигла — через неделю после этого крыша и поехала.
— Вот оно что... — Мама покачала головой. — Нельзя так с родными поступать.
Помолчали. Тема была неприятная — предательство, исчезновение. В Новый год о таком не хочется.
— Ладно, — папа махнул рукой. — Чего мы о плохом? Праздник же! Давайте лучше выпьем.
За столом. Час ночи
Звонки наконец стихли. Все снова сели за стол — доедать салаты, допивать шампанское. Телевизор бубнил что-то про концерт, но никто не смотрел.
— Давайте за семью выпьем, — предложил папа, разливая остатки шампанского по бокалам. Кате плеснул чуть-чуть, на донышко. — За то, чтобы в новом году все были живы-здоровы и вместе.
— За семью! — поддержали все.
Подняли бокалы. Чокнулись.
ХЛОП!
Бокал в руке Бориса взорвался. Без предупреждения, без причины — просто взорвался с резким хлопком, как лопнувший воздушный шар. Осколки брызнули во все стороны — в оливье, в селедку под шубой, зазвенели по тарелкам. Шампанское окатило скатерть и Борисову рубашку.
Все замерли. Тишина. Только по телевизору кто-то пел.
На ладони Бориса — глубокий порез. Кровь хлынула, закапала на белую скатерть, растекаясь красными пятнами среди осколков.
— Какого черта! — выругался папа. — Что за хрень?