Журналистка: «Люди боятся вашего здания».
Владелец: «Зеркала тоже пугают тех, кто забыл свое лицо».
Журналистка: «Вы промываете людям мозги?»
Владелец: «Я? Меня здесь нет. Их мозги уже промыты».
На этот раз Марина даже не пыталась скрыть растерянность. Она опустила карточки с вопросами, несколько секунд просто смотрела на него. Потом, словно вспомнив, что ее снимают, подняла последнюю карточку.
Журналистка: «Зачем вам это?»
Долгая пауза. Он откинулся на спинку стула.
Владелец: «По-вашему, я для себя его строил?»
Видео обрывалось резко.
Катя перемотала назад, поставила на паузу в момент, когда он поднимал руку. Скриншот. Увеличила. Руки действительно старые. Очень старые. Но движения молодые, точные.
Кто он? И главное — откуда он знает то, что знает?
Перемотала на момент про бабочку. «Гусеница тоже "пропадает", становясь бабочкой». Поставила на паузу. Что-то зацепило. Не сами слова — интонация. Он говорил о пропавших рабочих как о чем-то естественном. Неизбежном. Как врач говорит о смерти — без эмоций, просто факт.
Борис работал там три года. С 2012 по 2015. Что если он тоже... трансформировался? Превратился во что-то другое?
Бред. Люди не превращаются в бабочек.
Но они и не исчезают бесследно. Десять человек. Все как сквозь землю провалились. Полиция искала, родственники искали. Ничего.
Она искала видео журналистки — Марины Велижевой. Канал удален. Страницы в соцсетях пустые с 2018 года. Последний пост — фото кота. До этого — обычная жизнь московской журналистки. После интервью — тишина.
Катя закрыла ноутбук. Решение созрело окончательно — надо ехать в Москву. Не за ответами. За Борисом. Или за тем, что от него осталось.
2020
Март. Папа не пришел с работы. Нашли у гаражей — инфаркт. Упал прямо на улице, коллеги вызвали «скорую».
Реанимация. Трубки, провода, мониторы. Папа лежит маленький, серый. Всегда был широкий в плечах — теперь плечи острые, как у подростка.
Первый день. Врач молодой, усталый:
— Обширный инфаркт. Делаем всё возможное.
Катя сидит в коридоре. Зеленые стены, запах хлорки, где-то кричит пьяный. Мама рядом, держит ее руку. Холодные пальцы.
— Он выкарабкается, — говорит мама. — Он сильный.
Катя кивает. Знает — не выкарабкается. Видела такие лица у бабушкиных подруг перед смертью. Будто человек уже наполовину там.
Второй день. Папа открыл глаза. Попытался что-то сказать — только хрип. Катя наклонилась:
— Пап, всё хорошо. Не говори.
Он смотрел на нее долго. Потом губами, беззвучно: «Прости».
За что прости? За пьянки? За то, что не нашел Бориса? За то, что сломался?
Третий день. Состояние ухудшилось. Мама не отходит от кровати, держит его за руку, шепчет что-то. Катя вышла подышать. Просто стоит у входа, смотрит на мартовскую слякоть.
Телефон завибрировал — клиент пишет про правки в рекламе. Смахивает сообщение не читая.
Когда вернулась, мама стояла в коридоре. Молча. Всё понятно без слов.
— Примите соболезнования. — Врач уже другой, постарше.
Похороны. Дождь. Одиннадцать человек. Мама в черном платке выглядит на двадцать лет старше.
После поминок, когда гости разошлись, а мама легла спать, выпив успокоительное, Катя осталась на кухне одна. Та же клеенка в цветочек. Та же хлебница-петушок. Отец сидел здесь совсем недавно, пил чай.
Руки сами потянулись к ноутбуку.
Открыла почту. Сорок три непрочитанных письма. Клиент просит правки. Поставщик меняет условия. Подрядчик требует предоплату.
Начала отвечать. Быстро, четко, по делу. Пальцы стучали по клавиатуре. Мозг работал как калькулятор — проценты, сроки, риски.
Не думать. Не чувствовать. Функционировать.
К трем ночи разобрала всю почту. Закрыла ноутбук.
Уставилась в стену. Трещина над холодильником — помнила ее с детства.
Отец умер. Папа умер.
Ничего. Пусто внутри. Как будто кто-то вырезал сердце, а на его месте оставил прайс-лист.
***
Утро. Та же кухня. Мама уже не плачет — выплакала всё вчера.
— Поезжай в Москву, — говорит мама.
— Что?
— Ты переросла этот город. Не застревай здесь, как я.
— Мам, я не могу тебя оставить.
— Можешь и должна. Я проживу. А у тебя есть шанс на жизнь. Не превращайся в меня.
Июль. Мама несет бабушкино золото в скупку, снимает последние сбережения. Гараж и дачу продать не успели — наследство еще не оформлено. Триста сорок тысяч — всё, что смогли собрать.
Август. Вокзал. Мама провожает:
— Не оглядывайся. Будь счастлива. И не жалей ни о чем.
В поезде Катя смотрит в окно. Нижний остается позади. Странное чувство — не радость, не страх. Просто движение. После пяти лет стояния на месте — наконец движение.