Спросить, как проспится.
Или не спрашивать?
– Еды я прихватить не догадался, – с досадой вымолвил Юга, перебирая бусы на шее. – У тебя есть что?
– Немного, – спохватился Выпь.
Пропитанием он сильно не заморачивался, неприхотлив был. В Доме, пустующем несколько пальцев кряду, запасов не держал. Твороп весь извел. Почесал в затылке.
– Староста позвал. Праздник у него. Там еды прихвачу. Ты идешь?
Юга глумливо усмехнулся:
– Мой выход последний, важным людям в подарок, в отдохновение.
Выпь кивнул, про себя удивившись: ну какой из Юга подарок, с его-то нравом-норовом?
– Ну, я пошел тогда. Удачи с девчонкой, пастух.
– Ага. Спасибо.
– Обращайся, – хмыкнул Юга, прекрасно зная: не обратится.
2
К Дому старосты Выпь добрался с изрядным опозданием. Пустили его без расспросов, сразу провели в обеденную, где уже не продохнуть было от гостей и обильной еды. Робел поначалу, но скоро освоился, пристроился в шестом углу, откуда и вид открывался хороший, и об него самого глаз не спотыкался.
Гуляли знатно, одного огня насчитал Выпь клетей десять, да еще пара чаш. Веселили собравшихся приглашенные ваганты, гости пели и плясали, ели и пили за здоровье хозяина и домочадцев. Младшая дочь нарядной бездвижной куклой сидела на почетном месте под охраной матери и тетки. Не смела шелохнуться, изредка моргала тупо, опоенная каменным порохом. Сестер ее староста успешно сбавил из Дома за важных людей за большие дарцы и нынче прогадать не хотел. Прибывшие нови в разговорах уже разобрали по косточкам и девушку, и гул, и самого хозяина.
Выпь скучал. До тех пор, пока к нему не пробрался услужник с вестью: староста к себе требует.
– Хорошо, – буркнул Выпь, испытывая некую даже благодарность к холеному, сытенькому слуге Дома, потому что изображать ветошь под любопытными взглядами делалось все труднее.
Староста ждал его на черном дворе, в кругу нескольких уважаемых гостей и стылой пустоглазой тьмы. Огонь в уличных клетях дрожал под вспышками крепнущего ветра, тени людей вытягивались, мазали узорчатые стенки красного улья.
– Вот и пастух наш, парень толковый! – радостно представил его староста.
Гости с интересом оглядели Выпь, с сомнением переглянулись.
– Молод больно… – протянул налитой мужик в богатой одеже и с багровой рожей. На пузе у него хвастливо лежало ожерелье-низка из дарцов. Взялся под бока. – У нас вон все пастухи раза в полтора и старше, и опытнее, и с плетьми-подсеками не расстаются, да и то не всегда с гулами ладят, а этот-то разве потянет? И-и-и, сомнительно мне что-то.
Староста на то хмыкнул:
– А вот я вам, гости дорогие, все и покажу-докажу. Ну-ка, ну-ка…
И ухватился за резной засов, крепящий створцы улья.
– Нет, – вырвалось у Выпь. На него удивленно обернулись. Не по чину заговорил, да смолчать не мог, продолжал хрипло: – Нельзя. Матка выходит, нельзя тревожить. Худо будет.
Гости обменялись взглядами, заулыбались.
Хозяин же нахмурился, начиная сердиться. Ударил тяжелым кулаком в стенку улья.
– Ты мне указывать вздумал?! Забыл, кто тебе платит, кто тебя в стане приютил?!
Выпь сглотнул.
– Не забыл. Потому и говорю: не выпускайте.
– Или боишься?
– Боюсь, – честно признался Выпь.
Присутствующие грянули смехом. Выпь никак не мог растолковать их гонор: здоровые мужики ведь все были, о гулах знали, о матках тоже наверняка слышали.
Вспомнил, как уважаемый тио, староста, отводил гостей к себе в горенку, как возвращались те после – со странным неживым блеском в глазах. Вспомнил тонкие пустотелые стеклянные травинки, тонкомолотый порошок-порох – забаву из Городца, до которой его наниматель сделался большим охотником.
Потчевал, видать, гостей, да и себе не отказал.
Староста, посмеиваясь, убирал засов. В стенки улья тяжко бился встревоженный гул. Выпь отступил, соображая, что предпринять. Чтобы без урона для чести и жизни гостей.
– Вот и покажешь, зря ли я тебя тут все веко нахваливал да не зря ли вообще Дом дал, камнями-молотами прочь не погнал…
– Хорошо. Покажу. – Выпь поднял руки, признавая волю хозяина. – Только вы уйдите. В Дом. В окно смотрите.
– А-ха-ха, вот бестолковый! Или мы бабы трусливые, от овдо толстобоких прятаться?
Староста разомкнул створцы – и гул потек черной водой. Овдо за овдо, сплошной гладкой цепью выходили в темноту, злые, взбудораженные. Выпь, стараясь не показывать волнения, не пахнуть страхом, встал сбоку, отслеживая каждого. Была затея – узнать матку, будущий осередок роя, подхватить и спрятать. А тогда и гул бы повертелся-повертелся да ушел обратно – мирно досыпать.