Гости же хохотали, орали, пьяно взмахивали руками, шугая овдо.
– Ну и крупные они у тебя! Почище моих будут!
– А то! Знай, из какой семьи девку берешь…
– Ну а по мне – шелюзга, стоило ли бахвалиться! – заявил другой гость и наподдал блестящим сапогом в бок ленивому овдо, вьющемуся у земли.
Тяжелому, крупному, с еле приметной светящейся линией по хребту – местом будущего разлома-деления.
Выпь покрылся липким холодным потом.
Гул взвился, как смертельно оскорбленный человек, гостя вмиг объял пляшущий черный факел. Плеснул – и распался, в куски, в клочья растащив мужика. Второй гость повалился на спину, бессвязно закричал, бестолково замахал руками – накрыло и его.
Дикий вскрик срезало под корень.
Выпь оскалил зубы и запел: зарычал, низко завыл, голосом, как давильным камнем, прижимая к земле взбесившихся овдо. От натуги во рту сделалось солоно, а гул все метался, не в силах подняться выше, стреноженный сторонней волей, разрывался между ярением и приказом извне.
Наконец, сдался, медленно потек обратно в улей. Выпь, не обрывая песни, прикрыл створцы, сдвинул засов – и стала тишина.
Глухо ворчал, стучал в стены обиженный гул. Староста сидел на земле, таращился на своего пастуха. Скреб пальцами. Словно восковина забила ему уши, словно разумник унес сознание – ужас студнем застыл в открытых глазах, сковал члены немотой. Губы развалились, на нарядной бороде заблестела слюна.
Выпь посмотрел. Выдохнул. И, не оглядываясь, быстро зашагал к своему Дому.
Собирать в дорогу особо нечего было: все пожитки Выпь, включая любимую безделку, эдр о двенадцати граней, легли в одну сумку на двух широких ремнях. Выпь пристроил ее за плечами, завернул в одеяло сонную девочку Серебрянку.
Погладил грустный Дом по шершавому боку.
– Прости. Плохим я хозяином был. За приют благодарю. Прощай.
Тахи у Выпь не было, но на своих двоих шагать он мог долго и быстро – навык полезный. Большая, укатанная дорога от стана одна стелилась, на ней пастуха в первую голову искать бы стали. Выпь, рискуя, избрал другой путь, окольный, через Самантовую рощу, костяную путаницу. Место дурное. Не лес, скалящийся из темноты, но все же к людям недоброе.
– Втянул я тебя, – пробормотал Выпь Серебрянке, невольно замедляя шаг на подходе к роще.
– Это ничего, не страшно, – неожиданно отозвалась она. – И можешь меня уже отпустить. Я теперь умею ходить.
Выпь, помолчав, исполнил просьбу. Серебрянка и впрямь твердо встала на ноги, сделала пару шагов. Довольно кивнула.
Выпь смотрел на странное свое приобретение, приобретение глядело в ответ. Улыбнулось, и Выпь рассмотрел, что пластинки ротовые треснули, расщепились на мелкие частые зубки.
– Давай так, – вздохнула Серебрянка, – тебе же едино, куда идти, лишь бы подальше, да? Я предлагаю к… Черному Городцу двигаться. Так, кажется? Ты же… отшельник? Там тебя кто искать будет?
– Городец. – Выпь оглянулся на покинутый стан, с досадой сжал кулаки.
Ну, староста, удружил бахвальством…
Прикинул путь – неблизкий, надо сказать. Но куда ему податься с клеймом пастуха, не удержавшего гул? Погубившего двух (или трех?) человек. Ибо по совести не на овдо же вину сваливать.
– Пусть Городец.
Серебрянка вгляделась в рощу и смущенно прижалась к ноге Выпь.
– Я тебе мешать не буду, но за руку подержусь, можно?
Выпь крепче сжал холодную ладонь. Доверчивая робость спутницы странным образом вселяла уверенность.
Самантовая роща дремала. Ее силой, ее праздником были зеленая и белая, красной она теряла в весе и почти не проявляла интереса к случайным проходникам. Благо последних мало было, люди и особые держались подальше от рощи.
– Здесь можно разговаривать? – спросила Серебрянка, оглядываясь.
– Можно. Только осторожно.
– Что это вообще за место такое?
– Самантовая роща, – стараясь говорить как можно тише, ответил Выпь.
– То есть роща Саманты?
– Она не чья-то. Она сама своя. Сама по себе.
– Она живая?
– Да.
Серебрянка зябко повела плечами.
– А почему ты шепчешь? У тебя горло болит?
Выпь моргнул, замялся.
– Да.
– Врешь! – Она расстроенно нахмурилась, будто его ложь или правда имели для нее огромное значение.
Выпь ничего не сказал на это.
Самантовая роща являла собой кружевной узор хитрой, странной красоты – словно некто расшил спекшуюся черную землю белыми костяными нитями, да стежки – в человеческий рост – не потрудился затянуть. Стежки эти Выпь напоминали позвонки – как есть дуга с отростками.