Джон Генри Маккей
Сибарит
Когда я вспоминаю эту осень, эту чудную, мягкую, спокойную осень, полную такой неизъяснимой красоты, меня невольно охватывает чувство глубокой и спокойной радости. И я вновь переживаю те дни, когда сердце мое билось так неспокойно, душа исполнена была печали, и я тем не менее не мог не сознавать торжественной красоты медленно умиравшей вокруг женя природы...
Это было в Женеве, городе, так величественно раскинувшемся по берегу одного из красивейших озер мира, — где чувствуется уже первое дуновение южного веселья и задора.
Никогда, казалось мне, не видел я ничего более прекрасного, чем это синее небо, глубокие темно-зеленые воды этого обширного бассейна и ослепительно белые, блестящие ледяные поля Монблана, казавшегося столь близким, в действительности же столь далекого.
Но от всего этого великолепия веяло уже первым дыханием грусти, когда я познакомился с ним, — быть может даже неинтересным и наверное незначительным, но без сомнения счастливейшим, вернее сказать — сознательно-счастливейшим из всех людей, которых мне когда-либо приходилось встречать.
Еще теперь на мне сказывается его влияние, и уже сейчас, нанося на бумагу первые строки моих воспоминаний о нем, я чувствую, что слова мои становятся спокойнее, что биение моего сердца становится менее торопливым и более ровным.
Эта маленькая работа будет для меня источником большой радости. Я чувствую это. Ибо я записываю это и для себя, — быть может, главным образом для себя...
Как я познакомился с ним? — Уже в этом первом знакомстве было не мало странного.
Я стоял в одном французском книжном магазине и говорил с владельцем фирмы об одной немецкой книге. Прислонившись к одному из боковых столиков, стоял спиной ко мне какой-то пожилой человек. Я заметил, как, спустя некоторое время, один из приказчиков, знавший меня, подошел к нему и, указывая на меня, что-то сказал; незнакомец бросил книгу, которую он перелистывал, и направился ко мне.
Мне сразу бросилось в глаза его удивительно интересное лицо, худое, безбородое, с резко обозначенным подбородком и носом и высоким лбом; из-под нависших бровей на меня смотрели глаза, исполненные такого всепроникающего спокойствия и такого глубокого внутреннего счастья, каких я никогда не видел. И подавая мне обе свои руки, — это были большие, широкие и мягкие руки, — он звучным и сильным голосом два раза повторил, сперва по-французски, потом по-немецки:
— Что за радость! Что за радость!
Я вопросительно взглянул на владельца магазина.
— Господин Германн! — сказал он.
Между нами завязался разговор.
Я плохо помню, о чем мы говорили.
Он читал мои книги, он читает теперь так много — что за грустные книги! — Как красива Женева, не правда ли? — не подарю ли я ему немного времени? — и не соглашусь ли поужинать с ним?
Я молча согласился с его суждениями и принял его приглашение. Я уже чувствовал себя под его обаянием и уже отдавался ему.
Мы отправились.
Выйдя на улицу, он остановился передо мной и испытующе посмотрел на меня; я невольно усмехнулся.
— Наконец-то я вспомнил, — сказал он: — я знаю вас. Я уже вас раз видел.
Он назвал место и день, когда, по его словам, произошла наша первая встреча; это было возможно.
Но не он один наблюдал за мной; и я, идя рядом с ним, присматривался к нему.
В его костюме прежде всего бросались в глаза удивительные простота и удобство его: свободные башмаки и панталоны, широкий черный кушак, красная толковая рубашка (без крахмаленного воротника и без жилета), перевязанная длинным английским галстуком, удобная куртка, мягкая войлочная шляпа и легкая палка — таков был его внешний вид.
Рядом с простотой костюма сразу обращали на себя внимание спокойная плавность и непринужденность всех его движений: ни малейшей поспешности, ничего угловатого, нервного. Он шел медленным шагом, но это была медленность намеренная, сознательная, не имеющая ничего общего с вялостью... Это была походка человека, которому незачем спешить, которого ничто не беспокоит, человека, который в себе самом носит источник великой радости и не хочет испортить себе наслаждения этой радостью излишней поспешностью...
Я должен был умерить свои обыкновенно торопливые шаги, и сделал это не неохотно.
Мы перешли через большой мост, и светлые, широко открытые, радостные глаза моего спутника замечали повидимому все, и озеро, и людей, и не раз останавливался он на месте, словно не мог достаточно налюбоваться разбросанными вокруг нас красотами природы.
В то же время мы продолжали непринужденно болтать.