Начинало вечереть, и яркие краски дня мало-по малу бледнели перед надвигавшимися сумерками.
Мы вновь перешли величественный мост, под которым, грозно бушуя, бешено мчала свои воды Рона, и, перерезав красивый сад, расположенный на берегу озера, вступили в ту часть города, которая носит прелестное название „Живых вод“; этим именем она обязана величественному фонтану, могучая сила которого уже не раз вызывала мое восхищение в праздничные дни, когда сильные порывы ветра вступали в борьбу с бьющей вверх струей, и далеко разносились по воздуху блестящие водяные искры... Но в этот день мы не видали этого единственного в своем роде зрелища.
Мы пошли дальше. Озеро, окутанное теперь какой-то таинственной серебристо-серой дымкой, осталось в стороне; мы вступили в тихую, спокойную долину; светлая линия дороги то прорезала обширные луговые пространства, то медленно поднималась в гору среди поросших лесом холмов, на вершинах которых ютились небольшие деревушки.
И глубоким миром веяло от всей этой вечерней прогулки. Не знаю, отвечали ли слова моего спутника этому осеннему спокойствию, или оно исходило из самых этих слов, падавших, казалось, так же спокойно, как желтые листья с придорожных кустов?
Я уже не помню, о чем он говорил во время этой прогулки, но я хорошо помню, как приятно мне было слышать звук его низкого голоса.
Дорога наша шла через холмы и долины: то расстилались вокруг нас тихие луга и темные обширные поля, то стеной окружал нас росший по обе стороны дороги высокий и густой кустарник.
Мы поднялись на возвышенность, и вновь увидели озеро. Казалось, оно было уже окутано ночной дремотой, но холодный вечерний ветер все еще гнал его волны, словно вздрагивавшие порой от ночного холода...
Мы шли уже наверное целый час, и я готов был идти так весь вечер, до самой ночи, на встречу утру.
Мы подошли к постоялому двору, лежавшему у самой дороги, при входе в новую деревню. Веселая и шумная толпа сидела за деревянными столами, распивая виноградное сусло, эту сероватую, густую, терпкую жидкость; все лица выражали веселье и радость по поводу хорошего урожая.
Мой спутник поклонился всему обществу, и ему отвечали криками и приветствиями. Но мы не остановились.
— Вы здесь хорошо знакомы? — спросил я.
— Я их не знаю. Но они веселы, и я весел, и мы заметили нашу обоюдную радость и приветствовали друг друга.
В конце местечка перед нами вдруг вырос ряд новых вилл: это были чудные белые постройки, высокие и обширные как замки, и, словно белые розы из темных аллей, сверкали из темноты мрамор и гранит. Среди них виднелись там и сям старые, почерневшие от времени, простые домики, окруженные садами, казалось, беспредельно раскинувшимися во все стороны. И в таком саду стоял дом, в который он повел меня.
Это был старый загородный дом, покинутый на лето своими обитателями; он нанимал тут две пустые комнаты...
На встречу нам вышел старый слуга. Мой спутник поздоровался с ним, как со старым другом.
Этот слуга повел меня в комнату; я уже снизу заметил ее ярко освещенные окна.
Никогда ни одна комната не производила на меня такого странного впечатления. Это было что-то совсем новое. И в тоже время такая простота, такая удивительная простота!...
Я должен точно описать ее.
Тяжелый темно-красный ковер покрывал весь пол; у стен, крест-на-крест друг к другу, стояли четыре-пять низких диванов — я не могу назвать их иначе, как матрацами, — матрацами необыкновенной ширины и мягкости, покрытыми всевозможными тканями и мехами, которых я не знал даже наименований, и высоко взбитыми подушками и валиками. Кроме этого во всей комнате не было ничего, если не считать еще двух-трех совсем низеньких столиков, нескольких разбросанных там и сям томиков книг и висевших на стенах двух-трех картин: гравюр с пейзажей, принадлежавших кисти французских художников, как мне показалось. И над каждой из этих своеобразных постелей, мерно покачиваясь из стороны в сторону, свешивались с потолка низко спускавшиеся изящные фонари разнообразнейшей формы и различной художественной ценности... Больше ничего, положительно ничего. Ни стульев, ни столов, ни шкафов, ни какой бы то ни было утвари... И вся комната удивительно выигрывала от того, что все предметы в ней были низенькие, не выше колен; это давало какой-то обманчивый простор глазу, и на первый взгляд производило впечатление чего-то необыкновенно утонченного...
Но в сущности все это было слишком просто, — нет, я не мог еще составить себе суждения: я был озадачен и до известной степени смущен, — смущен, главным образом, по тому, что никогда и не подозревал возможности такого простого и, казалось, само собой напрашивавшегося комфорта. Я не мог двинуться с места. Я все еще безмолвно стоял среди надвигавшихся сумерек, когда в комнату вошел Германн.