Он переменил только обувь и сюртук и ни одним словом не спросил меня, как мне нравится его помещение. Но мне не трудно было заметить, как приятно ему было вновь чувствовать себя дома.
Он бросился на один из диванов и спокойным движением руки пригласил меня последовать его примеру.
Мы все еще молчали, когда в комнату вновь вошел старый слуга. Он нес поднос и бережно, как святыню, поставил его на один из маленьких четырехугольных столиков, которые были так низки, что до них удобно можно было достать рукой, сохраняя лежачее положение.
Из широкого железного кувшина с узким горлышком, обтянутого медными обручами, медленно полилось в высокие венецианские бокалы янтарно-желтое вино — белый бордо, как я слышал.
Прежде чем взяться за стакан, Германн пожелал своему старому слуге покойной ночи, и в голосе его зазвучали при этом ноты нежности и благодарности.
Мы остались одни, и сквозь открытую балконную дверь, казалось, врывалось к нам какое-то особое настроение: я редко испытывал такое непосредственное ощущение счастья.
Проникало ли оно к нам вместе с испарениями с поверхности озера, с благоуханием запоздалых осенних роз и серебристым мерцающим сиянием месяца?
Не знаю; — но среди облаков дыма от лучшего английского табака, слегка опьяненный прекраснейшим вином, прислушиваясь к дышавшим счастьем словам и благозвучному голосу моего хозяина, наслаждаясь тишиной и спокойствием вечера и улыбкой мудрости на устах этого удивительного человека, я пережил вечер — не поддающийся описанию, неизъяснимый и незабвенный.
Он лежал на одном диване, я — на другом, — и мягкий свет фонарей спокойно разливался по всей комнате. Каждый из нас имел подле себя графин, стакан, словом — все, что было нужно.
Так говорили мы друг с другом, лицом к лицу.
И, внутренно волнуясь, я попросил его рассказать мне историю этой счастливой жизни.
— Мне было уже почти пятьдесят лет, когда бродившее в моей душе в течение последних пятнадцати лет недовольство прорвалось наружу.
Я уже давно чувствовал, что моей жизни недоставало самого лучшего. Я еще не знал, в чем заключалось это лучшее, — не знал, удастся ли мне его найти. Но одно мне было ясно: я чувствовал, что не могу жить дальше так, как жил до сих пор, что не могу умереть, не сделав по крайней мере попытки найти то, чего мне недоставало...
Я никому не сказал о своем намерении. Мне предстояло свести большие счеты, и, чтобы иметь возможность не спеша и беспрепятственно подвести итог, я на несколько недель уехал в уединенное и красиво расположенное место, конечно совершенно один. В эти недели я думал исключительно о своей жизни: о том, как она сложилась и во что́ могла бы еще вылиться в будущем; и по прошествии нескольких недель я принял непоколебимое решение.
В первое время на меня напала неизъяснимая грусть. Выводы мои были безутешны. Юность свою я прожил бурно, изведав все ее так называемые радости. Но это не было сознательное наслаждение жизнью, и эти радости могли бы быть гораздо больше. Я не был счастлив. Кроме того, я всю свою жизнь работал. Говорят, что работа и есть счастье. Я в этом сомневаюсь, по крайней мере для меня она не была счастьем. И что́ это может быть за счастье, — по целым дням корпеть над цифрами и сидеть за конторкой, когда в окно светит яркое солнце?
У меня была жена, из-за которой я не знал покоя, и дети, которые заставляли меня проводить долгие, долгие ночи в мучительных заботах о них. Все это не было счастьем, ибо временное счастье — не счастье. Что мне сказать еще о своей жизни? — Это была обычная жизнь людей: вечная суета, вечное стремление к чему-то. Но это не было наслаждение жизнью.
И так думал я дни и ночи, и наконец пришел к заключению, что жизнь, которою я жил до сих пор, не стоила того, чтобы быть прожитой.
Придя к такому выводу, я должен был выбрать одно из двух: или покончить с жизнью, или начать новую жизнь.
Мне предстояло теперь решить второй вопрос: было ли у меня еще достаточно сил, чтобы начать эту новую жизнь, стоило ли еще тратить на это силы, не было ли уже слишком поздно начинать жизнь сначала.
Мне еще не было пятидесяти лет. Я подверг испытанию свое тело, и нашел, что оно было здорово; я подверг испытанию свой дух, и увидел, что, несмотря на всю свою неповоротливость и неопытность, он способен был воспринять многое и был исполнен ненасытной жажды.