Он перестал читать.
Наконец, между нами вновь завязался разговор, и он своими ответами почти предупреждал мои вопросы.
— Так, теперь спрашивайте меня!
Когда я спросил его, живет ли он здесь безвыездно со времени принятого им решения, он улыбнулся.
Мы стояли на балконе, и перед нами расстилался громадный сад, весь охваченный таинственной тишиной.
И среди этого глубокого молчания ночи тихо прозвучал его ответ.
— Надо сказать правду, я веду настоящую кочующую жизнь. Но существует разве что-нибудь более прекрасное, чем это вольное скитание по свету, когда вы имеете возможность везде и всюду наслаждаться чудным ликом земли! Впрочем, я уже не совсем лишен родины. В настоящую минуту моя родина даже в трех местах. Все, что́ вы видите здесь, я привез себе этой весной из Брюсселя. Красивый город Брюссель! — задумчиво прибавил он. — Все это пустяки — несколько ковров, несколько картин, несколько книг... У меня и повсюду немногим больше. Недели через две я уеду в Париж, и тогда все это будет запаковано и где-нибудь поставлено, пока я вновь не приеду сюда будущей осенью. Ибо я хочу вновь вернуться к тебе, моя прекрасная, гордая Женева! — и он протянул руку по направлению к городу, над которым уже ложились первые грустные тени осеннего вечера...
— Но в Париже... там, в сущности, была до сих пор моя настоящая родина: две восхитительные комнаты в улице Риволи, высоко, высоко, над Тюльерийскими садами; всюду подо мной шумели верхушки их деревьев, так близко, так близко!.. Мне пришлось передать их, но я найду другие. — Париж! Это ли не город красоты? Что за жизнь, что́ за грация, что́ за воспоминания! О, нигде не живется лучше, чем в Париже; — туда я отправился впервые три года тому назад, там начал я понимать, что такое жизнь, — так пусть же эта жизнь там же подарит меня своими последними дарами!
— И вы вполне уверены, что будете так счастливы до... до самого конца?.
— Если человек имеет три вещи: спокойствие досуга, освобождающего его от всякой принудительной работы, возможность добровольного уединения и не подточенное преждевременно здоровье, то и в наше время всеобщей суеты и торопливости он может удержать свою жизнь в границах красоты и радости, отстраняя от себя мудрой и твердой рукой пустые отголоски потерянных дней.
Он заметил на моем лице горькую улыбку сомнения.
— Но вкус, вкус, — вот чего недостает людям, — ревностно продолжал он. — Вместо того, чтобы выплыть в открытое море радости и, смело нырнув, вынести со дна его все наиболее ценное, они остаются на берегу и роются в песке, в поисках за сломанными раковинами и завядшими водорослями. Важнее всего для них то, что́ непосредственно лежит у них перед глазами; все вечное, непреходящее — им чуждо. Бедные рабы своей жизни, несчастные слуги своего времени и его требований!
— Скажите, неужели ничто не нарушает вашей гармонии? Как можете вы жить по своему желанию среди требований наших дней, которые должны доходить до вас даже... в этой гавани?
— Потому что я этого хочу! Вот и все. Вам нужны примеры? Хорошо, я вам дам их. Занимается утро, — я просыпаюсь. Передо мной лежит день со всеми его дарами; когда я провожу зиму не на юге, утро часто бывает пасмурное, серое, предвещающее дождь, но и сквозь эту невзрачную пелену я угадываю его красоту; большей же частью оно лежит передо мной во всей своей чарующей прелести, блестящее, залитое ярким сиянием солнца, словно „только-что рожденное“; и вся эта красота находит отзвук в моей душе, и я волей-неволей должен радоваться. Но теперь я этого хочу, я этого хочу... Прежде я, бывало, просыпался и был так груб и неблагодарен, что оставлял без ответа его немое и милое приветствие, расточая свою любезность всевозможным людям, которые ее не заслуживали. Я бросался на газеты, потому что мне надо же было знать, что́ „случилось“: что та или другая биржевая спекуляция удалась; что у того или другого монарха насморк; что предвидится новая война; что какая-нибудь мать перерезала горло своим троим ребятам, и еще многое другое, — все эти ужасные безотрадные новости, которыми наполняются бесконечные столбцы газет и которые меня в сущности нисколько не касаются; теперь я никогда не прикасаюсь к этой вечно сырой, скопляющейся целыми массами, бумаге, представляющей и с чисто внешней стороны столько же неудобств, как в силу своего внутреннего содержания; она возбуждает во мне отвращение, и я всегда отворачиваюсь, когда случайно увижу газетный листок...