Теперь я беру какое-нибудь стихотворение: одно из тех стихотворений, которые по красоте и изяществу кажутся мне порождением этого чудного утра... Но пойдем дальше. Прежде я с самого утра получал уже письма, целые кучи писем неприятного, будничного содержания; это были или деловые записки, или письма от добрых друзей и родственников, которые изливали свои чувства и досаждали мне перечислением всех событий своей неинтересной жизни, а вдобавок еще ожидали ответа; теперь я, не распечатывая, складываю в одну большую кучу все, что́ получаю, и только когда я чувствую себя в таком хорошем настроении, что ничто, положительно ничто не может мне его испортить, я просматриваю и затем выбрасываю все эти накопившиеся письма; впрочем, ничто не приходит к такому быстрому и желанному концу, как переписка, поддерживаемая лишь с одной стороны. Прежде я посещал шумные и грязные рестораны с закоптелыми потолками и желтыми стенами, пил пиво — пиво! как можно вообще пить пиво! — из больших и неуклюжих стаканов и, сидя среди надменных и самодовольных филистеров, болтал с ними о политике. Я содрогаюсь, когда вспоминаю об этом теперь! — Теперь, куда бы я ни пошел, я всюду ищу выдающихся людей, и нахожу их, и бесконечно радуюсь знакомству с ними, и они с своей стороны немного радуются знакомству со мной. Существует разве что-нибудь более прекрасное, чем выдающиеся люди?
Я усмехнулся, но он, не обращая на меня внимания, продолжал:
— Если же я не встречаю людей выдающихся, то довольствуюсь тем, что́ нахожу. В каждом человеке есть своя хорошая и интересная сторона, — нужно только уметь найти ее. И как охотно выказывают себя люди с этой именно стороны, как только заметят, что она признана и понята! — Вам нужны еще примеры тому, каким образом мне удается держаться вдали от людских треволнений? — Я вызываю улыбку на лице ребенка — нет ничего легче этого; я просматриваю свои рисунки; я в тысячный раз погружаюсь в созерцание красот какого-нибудь скульптурного произведения, которое принадлежит мне; я любуюсь игрой солнечного света и наблюдаю за чудесным пробуждением, созреванием и умиранием природы; я фланирую по бульварам и слежу за всем, что молодо, изящно, горделиво и прекрасно: за красивыми женщинами, за отважными мужчинами, за чудесными лошадьми; я заказываю себе редкое блюдо и медленно съедаю его; я размышляю о преимуществах того или другого табака и сравниваю их между собой; я езжу верхом, плаваю, фехтую; я читаю книги, полные блеска и глубины мыслей; я... я... ах, что вам еще нужно?.. я радуюсь целый день и половину ночи, и всегда нахожу, чему радоваться, хотя я очень люблю разнообразие...
— Вы сибарит?..
— Да, я сибарит. Но почему бы мне не быть сибаритом? Разве не лучше и не труднее иметь вкус, чем не иметь его? И не честнее, и не правдивее ли сознаться самому себе в том, что любишь жизнь, чем уверять себя, что не особенно ценишь или даже совсем презираешь ее радости?
— И вы никогда не чувствуете усталости, скуки, даже отвращения от этого однообразия радости?
— Никогда. Ибо я соблюдаю меру в своих наслаждениях. Я никогда не пью и не ем больше того, чем то требуется для утоления жажды и голода. Я не люблю излишества, ибо оно нарушает гармонию между телом и духом. Я уже сказал, что люблю разнообразие. И каждый день, и каждая ночь являются для меня источником новых наслаждений. Я не обладаю властью я не стремлюсь к ней, потому что́ я не знал бы, что с ней делать; я не великий художник, даже не заурядный художник, и я и не мечтаю о тех дарованиях, которые заставляют человека работать в поте лица; я только старый человек, ценою долголетней глупости купивший себе право стать наконец умнее, мало учившийся и познавший наконец только одно: что жизнь — драгоценное, очень драгоценное благо, с которым нельзя играть, как с мячом; старый человек, занимающийся хозяйством, по своему радующийся остающимся дням своей жизни, любящий смех, детей, сияние солнца, вино, красоту, наслаждение, и тысячи других даров жизни; старый человек, для которого начали наконец цвести цветы и который из каждого цветка пытается извлечь его последнее благоухание... который счастлив, так счастлив, что никогда и не думал, что для него еще возможно такое счастье...
— А если ему напомнят о том, что никто не может себя назвать счастливым до смерти?
— Тогда он улыбается, как улыбаюсь теперь я, ибо он будет счастлив до самой смерти. Если же он увидит — и это вы и хотели сказать своим вопросом, мой озлобленный друг, — если же он увидит, что темные стороны жизни вновь начинают бросать свои тени, что ему вновь грозят болезнь, нищета или что-нибудь в этом роде, тогда он добровольно покинет этот мир, — Германн многозначительно и почти торжественно взглянул на меня, — предварительно позаботившись о том, чтобы этот час разлуки был лучшим и чудеснейшим часом его жизни. Поверьте мне, что это будет так!