Наступило долгое молчание. Я угрюмо смотрел вниз, в сад; он с выражением блаженства на лице устремил глаза на небо, на котором, словно в подтверждение его слов, ярко блестели звезды.
— Отшельничество... — тихо сказал я наконец.
— Отшельничество? — изумленно переспросил он. — Но не я же бегу от мира? Вы, вы уходите от него, от его великолепия, его гармонии, всего его блаженства, и слепо погружаетесь в вами же самими созданные мучения, о которых мир ничего не знает. Я? — Я живу им, этим ярким миром, со всеми его радостями и наслаждениями; он дает мне то, чего я никогда не знал, — а вы говорите, что я бегу от него?
Неужели этот человек всегда был прав? И во всем должен был оставаться правым?
Но я решил высказать ему свое мнение и коснуться того пункта, в котором и он, должно быть, был уязвим. Я хотел заставить его спуститься с небес на землю. И я начал:
— Все, что́ вы говорите, очень поверхностно: это хорошо в теории. Но что прикажете делать людям, у которых нет такого состояния, чтобы третьей части его хватило им на десять или даже на двадцать лет?
Он усмехнулся, не надменной, не обиженной улыбкой, но с выражением глубокого блаженства на лице.
— Как же поверхностен я был, когда жил еще практической жизнью! Я видел лишь внешнюю сторону радости и не видел ничего того, что́ лежит за нею. Но я постарался вникнуть в нее и с восхищением понял, как глубока, как неизмеримо глубока она! Ежедневно вникаю я в нее все глубже, и ежечасно нахожу ее все более прекрасной, более желанной, более чарующей...
— Вы всему находите оправдание!
— Радость не нуждается в оправдании. Но еслибы это было даже так, я мог бы сказать: мне так много нужно нагнать, — вы должны предоставить мне для этого остаток моей жизни и должны понять меня! — И вы понимаете меня, потому что вы поэт.
Я пожал плечами.
— Вы не знаете страданий?
— Нет, я знаю страдания, — серьезно, почти торжественно ответил он, — и именно потому, что я их так хорошо знаю, я и ненавижу их, поскольку ненависть не нарушает моей радости.
— Но вы не один на свете. Другие жизни связаны с вашей жизнью, и ваша свобода опирается на рабство других. Этот старик, который заходил сюда, разве он не раб ваш? — Или у вас нет слуги?
Лишь на одну секунду он слегка наморщил лоб.
— Это старый друг, который мне помогает. Он очень счастлив у меня, как он сам говорит, и горе тому, кто не был бы счастлив у меня! — смеясь, прибавил он и взглянул на меня с выражением легкой иронии и с такой очаровательной улыбкой, что я не мог не полюбить его в эту минуту.
— Зайдемте лучше. Становится прохладно. — И мы вновь вошли в комнату.
Я не мог и не хотел противоречить ему больше. Мои собственные возражения казались мне мелкими и ничтожными по сравнению с этой совершенной, уверенной в себе гармонией. Что́ я мог еще сказать? — Я замолчал.
И только спустя некоторое время, я заметил, что этот человек и эта комната совсем не созданы были для споров словопрений. Нет, ими можно было наслаждаться, что́ я и делал теперь, растянувшись во всю длину на мягких пестрых подушках, предоставив своим мыслям полную свободу уноситься, куда их влекло, и останавливая глаза то на этих фонарях, медленно качавшихся из стороны в сторону, словно в ночной дремоте, то на этом прекрасном, спокойном лице, один вид которого доставлял столько радости...
И я не говорил и не спрашивал ничего больше, медленно выпускал изо рта струи табачного дыма, пил вино, словно огнем пробегавшее по жилам, и мечтал, мечтал о том, что́ только-что слышал, и уносился в другую жизнь, не похожую на ту, которую я вел, в другие отдаленные времена; и лежа, и мечтая, я начал мало-по-малу понимать своего хозяина... и словно издали донесся до меня вдруг его голос: „И почему это люди думают, что они обязаны говорить, лишь только сойдутся вместе? Если бы они больше молчали, у них было бы больше времени думать...“
Не знаю, долго ли мы лежали так, молча.
— Который час? — спросил я его наконец.
Он наполовину поднялся.
— Который час? — Я смотрю на часы только когда путешествую. Я ложусь спать, когда чувствую себя усталым, сажусь за стол, когда чувствую голод... Вы хотите уже уйти? — Как хотите. Я еще не скоро лягу... Но я еще немного пройдусь с вами. Не хотите ли выпить еще раз?