— Охотно, — ответил я, ибо чувствовал сильную жажду.
Мы чокнулись, и по комнате, словно быстрое чириканье лесной пташки, пронесся дрожащий звон бокалов.
Мы встали. Я вопросительно взглянул на него.
— Все останется в таком виде, — сказал Германн. — Когда я вернусь, я опять лягу здесь на диван, буду читать, пока не устану, потом засну и буду спать, пока меня не разбудят своим призывом утро и озеро.
— Вы еще купаетесь?
— Каждый день. Пока возможно. О, это плавание в чистой воде доставляет мне совсем особое удовольствие.
Он пошел вперед, а я на прощание еще раз окинул взглядом эту странную комнату, по полу которой, устланному мягким тяжелым ковром, стлались теперь белые облака табачного дыма.
Держа в руках канделябр, Германн освещал мне дорогу; мы спустились по широкой лестнице и сошли в сад. Он не позволил мне нести подсвечник. У калитки сада он поставил его на землю.
— Никто не погасит его; я найду его на том же месте... Пусть горит, пока я не вернусь.
И теперь, как прежде, мы вышли на большую дорогу и дошли до ближайшей возвышенности. Но мы не говорили.
Там, наверху, он остановился.
— Луна освещает вам дорогу домой. Прощайте, друг мой!
Я с минуту смотрел в его спокойные глаза.
— Благодарю вас. — Больше я ничего не мог сказать. Я слышал, как глухо прозвучал мой голос, словно с трудом выходивший из груди.
Он тихо положил свою руку ко мне на плечо.
— Дорогой мой друг, — мягко, с любовью произнес он, — как коротка в конце концов человеческая жизнь! И как мы сами себе ее портим! Заботы, страдания и горе, правда, часто приходят извне, но как неизмеримо много красоты, спокойствия и счастья можем мы сами внести в эту нашу жизнь, если только хорошенько захотим этого! — И вы, вы, поэт, как вы богаты, а между тем уверяете себя, что сами вы бедны, а мир пуст!
Я ничего не ответил и только спросил его, увидимся ли мы еще когда-нибудь.
— Конечно, увидимся. Но когда и где, об этом лучше не будем говорить. Предварительные условия — это глупейшие из оков, которые мы одеваем себе на ноги. Разве знаю я, где я буду завтра? — Что́ буду делать? — Нет, не будем условливаться!
— Прощайте, мой друг, — прибавил он еще, — живите счастливо, мой поэт, — смотрите, этот мир, который принадлежит вам, приветствует вас...
Он подал мне обе руки и повернул обратно; я посмотрел ему вслед: выпрямившись и высоко держа голову, удалялся в темноту ночи этот вечно юный старец.
Я остался один; дрожащими, неверными шагами пошел я на встречу холодной ночи. Я шел все прямо, все прямо.
Я был озадачен; в голове моей роились тысячи мыслей. Было ли то, что́ я только-что видел, действительностью? Или то был лишь сон?..
Долго ломал я себе голову, лишь с трудом освобождаясь от чуждых мне воззрений и возвращаясь к обычному, свойственному мне пониманию жизни. Найдя себя самого, я стал спокойнее, ибо мне вновь стало ясно то, что́ остается несомненным для меня и по сегодняшний день: что моя жизнь заключается в работе, что я буду мучиться ею до самой своей смерти и что в этих муках — мое счастье, мое единственное счастье...
Когда я подходил к Женеве, позади меня медленно всходило солнце.
Только один раз пришлось мне еще видеть этого человека. Не в таверне, куда он, правда, заходил раза два на следующей неделе, но все в такое время, когда меня там не было (он никогда не ел в определенные часы), а на улице. Он проехал мимо меня в коляске, не заметив меня. Ибо рядом с ним сидела одна из молоденьких и хорошеньких второстепенных артисток, и когда она — как раз в ту минуту, когда коляска поровнялась со мной — подняв голову, ответила на его взгляд, в ее игривых глазах мелькнуло не одно только выражение благодарности.
Я твердо уверен, что когда-нибудь еще встречусь с ним. И правду сказать — я уже заранее радуюсь этой встрече.
Я часто еще вспоминал о нем, но никогда больше не спрашивал, был ли он прав.
Как мог он быть неправ?
Его жизнь доказывала его правоту.