— Ну что ты, что ты? — огорченно спросил Джерард.
— Сегодня же вечером мы должны уехать из города.
— Что же мне, оставить свой пост?
— Почему твой? Разве твои соратники не бросились врассыпную? Разве твое собрание официально не переместилось в другой город? Разве не стало известно, что абсолютное большинство делегатов разъехалось по домам? Почему бы и тебе не поступить так же?
— Нет у меня дома! — едва ли не грубо отрезал Джерард. — Я приехал сюда заниматься необычайно важным делом и, с Божьей помощью, я доведу его до конца. Я не перебежчик, я не умею изящничать и толочь воду в ступе, как эти твои философы и всякие там морли; но, если народ будет сражаться, я буду сражаться вместе с ним — и паду, если понадобится, в первых рядах. И меня не удержат от моих намерений слезы какой-то девчонки. — И он рывком освободился от объятий дочери.
Сибилла возвела к потолку глаза, полные слез, и сжала кулаки от невыразимой скорби. Джерард снова направился к двери, но, еще не переступив порог, он замедлил шаг, вновь обернулся, с нежностью и тревогой посмотрел на дочь. Она стояла в той же позе, только вот ее опавшие руки теперь были скрещены на груди, а потупленный взгляд направлен в одну точку, словно девушка глубоко задумалась. Отец незаметно подошел к ней, взял ее за руку; Сибилла вздрогнула и, поворачивая к нему лицо, на котором застыла мучительная отрешенность, сдавленным голосом произнесла:
— Я думала, ты ушел.
— Только не во гневе, мое дорогое дитя! — И Джерард прижал ее к груди.
— Но всё же уйдешь, — прошептала Сибилла.
— Эти люди, они ожидают меня, — сказал Джерард. — У нас совещание, и притом важное. Мы должны немедленно что-нибудь предпринять, чтобы помочь нашим собратьям из Бирмингема, а также предупредить восстания, подобные той заварушке. Но, как только всё это закончится, я сразу же к тебе вернусь. Что же касается остального, — будь по-твоему: завтра мы возвратимся в Моубрей.
Сибилла тепло ответила на объятия отца, как бы говоря, что верит в его доброту и что ее собственные чувства также лишены притворства, однако ничего не сказала; и тогда, пожелав дочери не падать духом, Джерард вышел из помещения.
Глава четвертая
Часы на церкви Святого Иоанна пробили три раза, пробили и четыре; и пять ударов донеслось со стороны церкви Святого Иоанна; и вот часы Святого Иоанна пробили шесть раз. А Джерард всё не возвращался.
Первое время после его ухода всё шло относительно легко и гладко. Немного отогнав тревожные мысли и на время озаботившись подготовкой к переезду, Сибилла наконец села у открытого окна, впервые за много дней спокойная и веселая. Порой она ненадолго отводила взгляд от своей книги и предавалась мечтам о завтрашнем дне и о Моубрее. Сквозь волшебную дымку времени и расстояний картина ее юных лет приобретала черты ласковой и даже безмятежной неги. Сибилла вздыхала о той поре, когда у них был домик и сад, когда недовольство отца проявлялось лишь на словах, а его тайные политические собрания ограничивались спорами с Морли о правах народа и законах общества. Прозрачные воды Моу и ее холмистые берега, поросшие лесом; чуть свет — прогулки в монастырь, в гости к Урсуле Траффорд, благочестивое паломничество в знак милосердия и любви; верный Гарольд, такой умный и такой преданный; даже переполненные обители труда и страданий, под сенью которых она парила, словно ангел, благословляющая и благословенная — вставали они перед ней, эти трогательные образы прошлого, и глаза ее наполняли слезы, — и были то слезы нежности, но никак не уныния.
Порой Сибилла ненадолго отводила взгляд от своей книги и предавалась мечтам.
И примешивались к этим картинам мысли о том, кто всего на одно лето стал добрым и заботливым другом ее девичьей поры, о том самом мистере Франклине, которого она никогда окончательно не забывала и который — увы! — в конечном итоге оказался отнюдь не мистером Франклином. Ах! То была чудесная история; захватывающая глава в памяти такого юного и такого непорочного существа! Этот голос и теперь эхом отдавался у нее в ушах. Она без труда воскресила в памяти мелодию прошедшего утра, те самые нотки, в которых было не только тепло, то также мудрость и чуткая забота, и звучали они лишь для того, чтобы сделать ее счастливой. Никогда еще Эгремонт не представал перед ней в таком кротком обличии. Для женщины он был воплощением идеального мужа: ласковый — и всё же надежный спутник. Тысячи ослепительных образов рождались в голове девушки; тысячи мыслей, прекрасных и трепетных, как вечерняя дымка, теснились в душе ее; на какое-то время Сибилла дала волю своим невероятным мечтаниям и словно попала в открытый заново мир. Границы ее познания раздались вширь, словно сияющие небеса из волшебных сказок. Взгляд ее замер, созерцая это великолепие, румянец на щеках возвещал о том, что происходило в ее сердце, легкое движение губ в любую секунду было готово обернуться улыбкой — но в эту минуту часы Святого Иоанна пробили четыре, и Сибилла очнулась от грез.