Была ли у нее какая-либо надежда? В душевных томлениях всю минувшую ночь Сибилла вверяла себя одной, едва ли не безумной надежде на то, что человек, которому она написала, быть может, спасет ее. А что, если это окажется ему не по силам, не будет возможности или желания? А что, если он захочет избежать соприкосновения с такими людьми и с такими делами; что, если он не получил эту срочную просьбу вовремя и не успеет ничего предпринять, даже если ее сокровенные желания осуществимы? Тысяча трудностей, тысяча препятствий встали перед Сибиллой в эту минуту — и она ощутила себя совершенно беспомощной.
И всё равно, невзирая на величайшую тревогу и отсутствие среди окружающих предметов того, который мог бы утешить и успокоить ее, занимавшийся рассвет оживил и ободрил Сибиллу. Даже оказавшись взаперти, она по-прежнему могла созерцать нежно-розовый клочок рассветного неба, от которого на нее веяло утренней свежестью. Девушка не удержалась и попробовала открыть окно, чтобы хотя бы сквозь прутья решетки почувствовать дуновение ветерка. Жена инспектора заворочалась и, еще не проснувшись до конца, пробормотала:
— Вы уже встали? Да ведь наверняка еще и пяти нет. Если вы откроете окно, мы непременно простудимся. Впрочем, я сейчас поднимусь и помогу вам одеться.
Эта женщина, как и ее муж, была добра от природы, и Сибилла мгновенно очаровала ее. Инспектор и его жена относились к своей гостье, словно к какому-то высшему существу; и, окажись она не арестанткой и притом дочерью арестанта из низшего сословия, но благородным отпрыском угодившего в тюрьму министра, они не сумели бы проявить по отношению к ней более кроткую, едва ли не ласковую заботу.
Еще не пробило и семи, когда жена инспектора внезапно прислушалась и заметила:
— Рано они зашевелились, — после чего, подождав с минуту, открыла дверь, немного постояла подле нее, стараясь определить источник таинственных звуков. Затем она, оглянувшись на Сибиллу, сказала: — Сидите как мышка, я сию же минуту вернусь, — и ушла, затворив дверь.
Сибилле было известно, что менее чем через два часа ее вызовут на допрос. Сама мысль об этом была нестерпима. Надежды таяли по мере того, как приближалась эта трагедия. Она едва ли не укоряла себя за то, что без разрешения пустилась на поиски отца; в отношении него эта затея оказалась бесплодной, а то, чем она обернулась для его дочери, лишь усугубило его нынешние трудности и скорби. Мысли Сибиллы вновь обратились к тому человеку, чей совет косвенно подтолкнул ее к этому опрометчивому шагу и к помощи которого она взывала, оказавшись в состоянии всеобъемлющей безысходности. Женщина, которая всё это время стояла на площадке у двери, теперь, озадаченная и исполненная любопытства, возвратилась в комнату со словами:
— Ничего не понимаю! Выходит, там кто-то приехал.
«Кто-то приехал». Простые — и всё же волнующие слова.
— А разве это необычно, — спросила Сибилла дрожащим голосом, — разве в это время никто не приезжает?
— То-то и оно, — сказала жена инспектора. — Их никогда не привозят со станций, пока не откроется участок. Ничего не понимаю. Тс-с-с!
В эту секунду к ним постучали. Женщина повернулась к двери и вновь отворила ее; прозвучало несколько слов, которые Сибилла не смогла разобрать, но сердце ее неистово заколотилось, как только в голове промелькнула шальная мысль. Это тревожное ожидание было так нестерпимо, а волнение так велико, что она уже приготовилась выйти и спросить, что… — но в эту минуту дверь захлопнулась, и Сибиллу вновь оставили в одиночестве. Она бросилась на кровать. Ей казалось, что она совершенно утратила власть над своим разумом. Все мысли и ощущения девушки слились в то глубокое чувство тревоги, когда начинает казаться, что размеренный ход нашей жизни остановился и дрожит вплоть до самого основания.