— Ты чем-то встревожен, отец, — сказала Сибилла, видя, что Джерард продолжает ходить по комнате.
— Всего лишь немного обеспокоен. Думаю, какой ошибкой было выступить в тридцать девятом.
Сибилла вздохнула.
— Как же ты была права, Сибилла! — продолжал Джерард. — Народ тогда еще не созрел. Надо было подождать три года.
— Три года! — воскликнула Сибилла, вскочив на ноги. — Разве он стал более зрелым?
— Весь Ланкашир бунтует, — ответил Джерард. — Нет такой силы, которая сможет удержать людей. Если поднимутся шахтеры и горняки (а у меня есть основания верить, что это более чем возможно), не пройдет и нескольких дней, как они выступят, — и игра начнется.
— Ты пугаешь меня, — сказала Сибилла.
— Вовсе нет, — улыбнулся Джерард, — новости довольно хорошие; хотя, если по правде, не скажу, чтобы очень; я их узнал от одного из старых делегатов, который приехал сюда, на север, чтобы разобраться, что можно сделать в наших краях.
— Так? — испытующе сказала Сибилла, как бы побуждая отца к продолжению разговора.
— Он явился на фабрику, мы немного потолковали. Там сейчас нет предводителей, по крайней мере, явных. Народ всё сделает сам. Все дети Труда восстанут в один день и не будут работать до тех пор, пока не обретут своих прав. Никакого насилия, никакого кровопролития — но работа будет прекращена, и тогда те, кто нас притесняет, усвоят великую экономическую истину, а заодно и моральный урок: когда играет Труд, Богатство исчезает.
— Когда исчезает Труд, страдает Народ, — сказала Сибилла. — Это единственная истина, которую мы усвоили, и она горька.
— Но разве возможно стать свободными, не пострадав? — возразил Джерард. — Неужели величайшее благо человечества можно обрести как нечто должное? Сорвать, точно плод, или набрать, как проточную воду? Нет и еще раз нет, мы должны пострадать! Однако теперь мы стали мудрей, чем раньше, и не будем устраивать заговоров. Заговоры — удел аристократов, а не простого народа.
— Увы, увы! Я не предвижу ничего, кроме бед, — произнесла Сибилла. — Поверить не могу, что после всего произошедшего местный народ восстанет; не могу поверить, что ты, отец, после всего, что мы пережили, будешь призывать его к этому.
— Я никого и ни к чему не призываю, — сказал Джерард. — Должно быть, всему причиной великий национальный инстинкт; но если вся Англия, если Уэльс, если Шотландия не станут работать, должен ли Моубрей получить монополию?
— Ах! Это жестокая шутка, — сказала Сибилла. — Англию, Уэльс и Шотландию принудят работать, как принуждали и прежде. Как они смогут выжить, если не будут трудиться? А если и смогут, найдется организованная сила, которая подчинит их.
— У благотворительных обществ, больничных и погребальных клубов{613} имеются сбережения, на которые можно содержать рабочих в таком вот режиме вспомоществования в течение шести недель. Что же касается войск, на каждый город в королевстве не наберется и пяти солдат. Этот страх перед военными не более чем пестрое пугало: всеобщая забастовка пересилит все армии Европы.
— Пойду и помолюсь, чтобы всё это оказалось необдуманными словами, — сказала Сибилла с глубоким чувством. — После всего произошедшего тебе не следует не только упоминать, но даже и думать об этом, хотя бы ради меня. Каким опустошительным бедствием для наших сердец и семей стало это безумие! Оно разлучило нас, разрушило наш счастливый очаг! И если бы всё ограничилось только этим… — Не договорив, Сибилла заплакала.
— Ну же, дитя мое! — Джерард подошел к дочери и принялся ее утешать. — Невозможно правильно выбирать слова для людей, которые тебе дороги. Я и слышать не могу о тех, кто остается безучастным, — это же против природы! — но обещаю тебе, что не буду агитировать здешних парней. Мне говорили, что местные не очень-то расположены к борьбе. Признаю: ты застала меня в минуту, можно сказать, душевного подъема, но я ведь узнал, что в Стейлибридже поколотили полицию и красных мундиров, и это немного разгорячило мою кровь. Меня ведь и самого, Сибилла, как-то раз, когда я юнцом был, лягнула копытом лошадь конного ополченца. Позволь мне хотя бы ненадолго предаться чувствам.
Она потянулась губами к отцу и упала в его объятия. Он перекрестил ее, прижал к сердцу и множеством ласковых слов попытался развеять ее дурные предчувствия. В дверь постучали.