— Что же, поблизости совсем нет солдат?
— Ни единого; сюда направили часть семьдесят третьего полка из Ирландии, чтобы охранять нас, но, прежде чем они появятся, Моубрей могут сжечь дотла.
— Вместе с Моубрейским замком, — тихо сказал Хаттон. — Действительно, времена опасные, мистер Морли. Вчера я гулял с нашим другом Джерардом, слушал, как он и его очаровательная дочь расписывают красоты жилища, которого они лишились, и думал: до чего же странная штука — жизнь, ведь ящик с документами, принадлежащими Джерарду, находится во владении человека, что живет поблизости; мы как раз проходили через моубрейскую рощу…
В эту секунду вошел слуга и сообщил, что кто-то желает видеть мистера Морли.
— Пусть войдет, — сказал Хаттон, — возможно, он сообщит нам что-нибудь новое.
Вслед за этими словами появился юноша, который в тридцать девятом году был делегатом Конвента вместе с Морли, а после — членом секретного совета вместе с Джерардом, тот самый юноша, которого первым арестовали в ночь, когда Сибилла оказалась в тюрьме (он тогда на время оставил место тайного совещания, чтобы раздобыть для потерявшей сознание девушки немного воды). Его тоже судили, вынесли приговор и отправили в тюрьму, хоть и на меньший срок, чем Джерарда; это он был чартистским апостолом, который добрался до Водгейта, поселился там и, проповедуя варварам новую веру, обратил их в нее и стал, таким образом, основной причиной нынешнего вторжения в Моубрей.
— А, Филд! — узнал его Морли. — Вы ли это?
— Удивлены, увидев меня здесь? — И тут молодой человек покосился на Хаттона.
— Он свой, — заверил Морли, — говорите всё, что считаете нужным.
— Наш великий человек, вождь и освободитель народа, — с улыбкой начал Филд, — который одолел множество препятствий на своем пути и — в чем я искренне убежден — одолеет еще столько же, ибо Провидение наделило его той сверхчеловеческой силой, что может в одиночку даровать равенство целой нации, желает посовещаться с вами касательно положения в городе и его окрестностях. Его убедили, что никто не обладает в этой сфере большими познаниями и опытом, нежели вы; кроме того, вам как главе нашего самого влиятельного печатного органа в любом случае было бы целесообразно встретиться с ним. В данный момент он внизу, отдает распоряжения и принимает отчеты о прекращении работ на всех заводах и фабриках графства, но, если хотите, я приведу его сюда, чтобы нас меньше беспокоили.
— Непременно, — произнес Хаттон, который, судя по всему, предчувствовал, что Морли станет упорствовать. — Непременно.
— Подождите, — сказал Морли, — вы видели Джерарда?
— Нет, — ответил Филд. — Я написал ему какое-то время назад, но его ответ не вселяет надежды. По-моему, он изрядно пал духом.
— Так вы знаете, что он здесь?
— Я догадался, хотя мы не виделись с ним; но, по правде сказать, мы встретились со столькими людьми и сделали столько всего после нашего вчерашнего прибытия, что это не удивительно. Кстати, что за птица этот ваш священник, Сент-Лис? Мы заняли церковь вчера сразу же как вошли в город, ведь подобные вещи шахтерам и рудокопам по нраву, а я всегда потворствую их причудам. Так этот Сент-Лис прочел им такую проповедь, что я боялся, не испортит ли он нам всю игру. Наш великий предводитель опасно проникся его словами, молился целый день кряду и едва не повернул вспять; и если бы не превосходный разбавленный ром, который имелся у нас в штабе, то поборник Хартии оказался бы набожным ренегатом.
— Сент-Лис еще доставит вам неприятностей, — заметил Морли. — Увы, такова жалкая человеческая натура: насилие можно сдержать лишь суеверием!
— Будет вам, хоть вы наставлений не читайте! — сказал Чартист. — Хартия — это такая штука, которую люди способны понять, особенно когда они становятся хозяевами страны; а что до моральной силы, хотел бы я знать, как бы нам удалось пройти от Водгейта до Моубрея с таким лозунгом на штандарте!
— Водгейт! — усмехнулся Морли. — То еще местечко.
— Водгейт? — переспросил Хаттон. — Какой такой Водгейт?
В эту секунду раздался оглушительный шум, в дверь загромыхали, послышалась какая-то возня, крикливые возгласы, протесты и мольбы гостиничной прислуги. В дверь опять громыхнули, на сей раз она распахнулась, и хриплый голос надменно проревел:
— Слышать ничего не желаю про вашу частную собственность! Кто здесь хозяин, я вас спрашиваю?! — и в номер вошел крепко сколоченный человек ростом ниже среднего, с хмурым звероподобным лицом, в распахнутой куртке сержанта полиции, добытой в драке, в надетой набекрень треуголке с белым пером, что также была военным трофеем, кожаных бриджах и высоких сапогах с отворотами, которые, судя по изношенности, с самого начала находились в его личном пользовании. Именно таков был вождь и освободитель английского народа. В руке он держал большую кувалду, с которой не расставался ни разу за всё время мятежа; войдя в номер, он остановился, окинул присутствующих одновременно тупым и заносчивым взглядом, узнал Чартиста Филда и заорал: — Говорю же я вам, вот кто мне нужен! Он мой лорд-канцлер и премьер-министр, моя голова и самый главный старшой, я не могу без него продолжать. Ну, каково тебе? — спросил он, подходя к Филду. — Славное дельце! Не будут они прекращать работу на той большой деревенской фабрике, о которой ты говорил! Не будут, значит? Еще как будут! Что же мое слово — закон для этой страны или нет? Разве я не приказал прекратить любую работу, пока королева не пришлет мне письмо о том, что Хартия утверждена?! Так почему же владелец этой большой фабрики смеет закрывать ворота перед моим войском и поливать моих людей водой из насосов? Он получит огонь за свою воду! — С этими словами Освободитель с такой силой грохнул кувалдой по столу, что все тарелки и фарфоровая посуда с роскошным завтраком мистера Хаттона опасно задребезжали.