Темперамент, рано проявивший себя в эмоциональной жизни Контарини, столь же рано пробуждает в нем честолюбие. Еще в детстве у героя появляется «глубокое убеждение, что жизнь [его] <…> будет просто невыносимой, если [он] <…> не станет величайшим из людей». Он полон энергии для осуществления своих честолюбивых замыслов. Контарини воображает, как он «командует армиями и размахивает мечом» (Ibid.: 29). Однако и в реальной жизни, встречаясь в школе со своими сверстниками, он «воспринимал их исключительно как существ, которыми <…> намеревался управлять» (Ibid.: 23–24). Он побеждает физически более сильного противника в драке (см.: Ibid.: 36–37). В студенческие годы он верховодит в «тайном союзе во имя улучшения общества» (Ibid.: 124), а когда этот союз превращается в шайку разбойников, те единодушно выбирают Контарини своим предводителем (см.: Ibid.: 131).
Но вот в жизни Контарини происходит поворот, и он становится личным секретарем своего отца (см.: Ibid.: 156), министра иностранных дел неназванного скандинавского государства (впрочем, однажды вскользь упоминается о пешем походе Контарини и его студенческих приятелей по Норвегии, см.: Ibid.: 128). Юноше открывается «мир интриг», в котором он преуспевает.
В формировании своего характера я следовал примеру отца. Я усваивал его глубокую поглощенность мирскими делами. Я даже преувеличивал ее с присущей мне импульсивностью. Я признавал своекорыстие пружиной всех действий. Я принимал за истину тот факт, что ни одному мужчине нельзя доверять, ни одну женщину нельзя любить. Я упивался тем, что втайне считал себя бессердечнейшим из людей будучи светским человеком, я совершенно освободился от неуклюжей аффектации, присущей мне в отрочестве. Я был самоуверен, заносчив и резок, но притом обходителен и не лишен изящества. Мужчины боялись моего сарказма, а женщины с удивлением повторяли мои невообразимые остроты. <…>. В целом, я считал себя одним из тех значимых граждан страны, что обладают большими талантами, глубоким знанием людей и поступков, а также прекрасно разбираются в общественной жизни.
От подобной самоуверенности Контарини приходится отказаться — и как раз в ту пору, когда его карьера идет к своему апогею, вызывая восхищение отца, который предрекает ему блестящее будущее: «Мой сын, ты станешь премьер-министром <…>, а возможно, и чем-то большим» (Ibid.: 177).
Отказ Контарини от удовлетворенности собой внутренне мотивирован укоренившейся в нем тягой к творчеству, питаемой воображением, силу которого он ощущает с раннего детства. В отрочестве фантазия пробудила в нем «мысль о литературном творчестве» и дала возможность понять, что «роман в любой своей форме предлагал [ему] <…> жизнь, более родственную [его] <…> чувствам, нежели мир, в котором [он] <…> обитал» (Ibid.: 40). Воображение неизменно подсказывает Контарини предметы его обожания, и первый литературный опыт побуждает его объясниться в любви графине Христиане Норберг, когда он, уже будучи молодым человеком, вторично встречает ее.
После провала авантюры Контарини в роли предводителя шайки разбойников отец отмечает безрассудную опрометчивость поступков сына и связывает ее с фантазией Контарини. Она, по мнению барона Флеминга, препятствует успеху его отпрыска в роли «практического человека». Признаваясь отцу, что он «желает влиять на людей», Контарини слышит в ответ: «Но прежде чем влиять на других, ты должен научиться влиять на себя. <…>. У тебя есть большой враг, Контарини, и этот большой враг — ты сам. Твой большой враг — это твое собственное воображение». Барон Флеминг предлагает Контарини альтернативу: «Гомер или Юлий Цезарь; Шекспир или Наполеон?» Контарини делает свой выбор: «Я ощущаю, что слава, пусть даже и не посмертная, необходима для моего счастья. Словом, я хочу посвятить себя практической деятельности» (см.: Ibid.: 154–156).