«В таких перенаселенных городах есть нечто фатальное. Вера может процветать только в уединении» (Ibid.: 82), — думает Алрой, расставаясь с Багдадом. Он чувствует силу своей веры, когда, очутившись ночью в полном одиночестве среди древних гробниц, смотрит издалека на Иерусалим, и через какое-то время в его зрительном восприятии картина города, занятого крестоносцами, сменяется совершенно другим изображением:
<…> он стоял на Масличной горе; перед ним был Сион. Но что до всего остального — как же сильно отличался ландшафт от того, который он впервые увидел несколько дней назад! Окрестные холмы пестрели виноградниками и светились от блеска летних дворцов <…>.
Подобная смена зрительных ощущений и предшествующие ей мистические приключения героя, в которых стираются границы между фантастическим и реальным, приводят его в экстатическое состояние:
«Бог моих предков! — вскричал Алрой, — я бедное, слабое существо, и жизнь моя прошла в мечтах и видениях <…>. Где я? Я сплю, или же это явь?» <…>. Он опустился на землю, закрыл лицо руками; судя по всему, перегруженный разум покинул его — и он зарыдал.
Но апогей религиозного опыта Алроя наступает только тогда, когда он с мыслью «о своей стране, о своем народе, своем Боге <…> завладел, не встретив ни малейшего противления, скипетром своего великого пращура» (Ibid.: 101). В эту секунду время теряет для него значение.
Могли пройти часы или даже годы <…>, прежде чем Алрой снова пришел в сознание. <…> он попробовал встать и обнаружил, что покоится на руках человеческого существа. Тогда он повернул голову — и встретил пристальный взгляд Джебэстера.
Для Алроя обрести скипетр Соломона значит обрести залог успеха. Он поднимает мятеж против сельджукского владычества: «По Азии эхом разлетелась весть о еврейском восстании и поражении сельджуков» (Ibid.: 126). Победа следует за победой. Не успевает Алрой основать «царство мидийцев и персов» (Ibid.: 130) и провозгласить Хамадан его столицей, как для него открывается путь на Багдад. Хонейн от лица багдадских жителей просит завоевателя о снисхождении:
— Благородный эмир, — ответил Алрой, — возвращайся в Багдад и объяви своим согражданам, что царь Израиля дарует им защиту личности и неприкосновенность имущества.
— А как же их вера? — тихо спросил посол.
— Терпимость, — ответил Алрой, оборачиваясь к Джебэстеру.
— До дальнейших предписаний, — добавил первосвященник.
Так намечается разница позиций, занимаемых Алроем как главой государства и Джебэстером как лицом, возведенным правителем в высший духовный сан. Мысли Джебэстера устремлены к прошлому Израиля:
«Увы, увы! То была великолепная начальная пора, когда Израиль держался в стороне от других племен <…>. Тогда мы являлись избранным народом, <…>, которому была уготована лишь бесконечная божественная услада».
В окружении Алроя он хочет лицезреть мечтателей, подобных себе, ибо видит в них «оракулов Божиих». Алрой, наоборот, не желает окружать себя такими людьми, поскольку считает, что они «исполнены возвышенных представлений, которые были заимствованы из древних традиций, и если действовать сообразно этим идеям, управление станет фактически невозможным». Он предпочитает опираться на «людей практических» (Ibid.: 151), поэтому отвергает представленный Джебэстером на его рассмотрение свиток, в котором встречаются такие заголовки, как «Служба левитов» и «Старейшины Израиля», со словами: «Вероятно, придет время, когда это окажется полезным. Теперь же, Джебэстер, мы должны быть умеренны и довольствоваться лишь теми установлениями, которые могут обеспечить соблюдение порядка <…>» (Disraeli 1846: 162).
Роковой вестью становится для Джебэстера сообщение о предстоящем браке Алроя и Ширин. Наставник предупреждает своего ученика: «<…> эта Далила может отрезать твои мистические кудри» (Ibid.: 166). Хонейн, который, будучи «человеком практическим», пользуется большим доверием Алроя и содействует его браку с Ширин, успокаивает правителя: