Хотя детство Кадурсиса проходит в полуразрушенном замке, который он любит, а не в работном доме, который ненавидит Оливер Твист (одноименный диккенсовский роман начал выходить журнальными выпусками в январе 1837 года, еще до публикации «Венишии»), оно тоже оказывается несчастным. Плантагенет страдает от несдержанного характера матери и «должен <…> терпеть притеснение» в собственной семье (Ibid./I: 114). Кочевой табор цыган он готов признать своим домом, потому что встречает там «доброту и гостеприимство» (Ibid./I: 113). Только смерть матери заставляет его ощутить силу своей естественной привязанности к ней: «Пока мама жива, — она твой друг; она не может не быть твоим другом» (Ibid./I: 124).
Кадурсис недаром увлечен своей отроческой дружбой с леди Аннабел и Венишией. В Чебери он находит ласку и участие, которых ему недостает в замке. Но система воспитания подрастающей Венишии по своей строгости не уступает той, которая позже будет описана Мередитом в «Испытании Ричарда Феверела» («The Ordeal of Richard Feverel»; 1859) и еще позже Батлером в «Пути всякой плоти».
Порядок, методичность, усердная учеба, строгое соблюдение религиозных обрядов при полном отсутствии отдыха или развлечений (если не считать самых простых и естественных) и полном отторжении от общества — всё это формировало систему, которая, воздействуя на чрезвычайно восприимчивую и одаренную натуру, надежно обеспечивала четырнадцатилетней Венишии Герберт перспективу стать необыкновенной женщиной; против подобной системы, однако, ее живая неуемная душа могла бы, вероятно, взбунтоваться, не будь эта система столь основательно проникнута нежным духом материнской любви.
Камнем преткновения в отношениях матери и дочери оказывается Мармион Герберт. После того как Венишия побывала в запретной комнате, она постоянно хранит в душе его образ. Доктор Мэшем, посвященный в семейную тайну, запрещает Венишии в присутствии матери упоминать имя отца. Он говорит ей: «<…> твой отец недостоин твоей матери, совершенно недостоин; они разлучены; они никогда не смогут воссоединиться». Девушка соблюдает запрет, однако не в силах изгнать «этот образ <…> из [своего] сердца» (Disraeli 1858/I: 208–209). Ее внутренняя сосредоточенность на привязанности к образу Мармиона Герберта вырывается наружу, когда она первый раз отвечает Кадурсису отказом на его предложение руки. Кадурсис, в то время располагающий абсолютной поддержкой леди Аннабел и всецело разделяющий ее позицию, с возмущением встречает признания Венишии, когда она рассказывает о своих чувствах к отцу.
«Гений и поэт! — воскликнул Кадурсис в бешенстве <…>. — Разве это подходящие слова для самого отъявленного распутника своего времени? Для человека, чье имя равнозначно бесчестию <…>! Самая кровь его — яд, и ты сама однажды это почувствуешь; <…> он одновременно предал короля и отринул Бога».
Психологическая ситуация, в которой оказываются Кадурсис, Венишия и леди Аннабел, радикальным образом меняется, когда эти персонажи встречаются в лондонском свете. Теперь Кадурсис (Дизраэли вновь пользуется в качестве скрытой цитаты словами Офелии о Гамлете, вкладывая их в уста Венишии) — «предмет всеобщего внимания» (Ibid./I: 328), поклонник философии и творчества Мармиона Герберта, поэт, прославляемый в светских салонах. Пробуждающаяся в Венишии любовь к Кадурсису вызывает у нее желание «бороться против неописуемого деспотизма» матери (Ibid./II: 4–5), она чувствует, что «всё доверие между ней и родительницей исчезло» (Ibid./II: 57). Кадурсис, по-прежнему влюбленный в Венишию и получивший свидетельство того, что ее отношение к нему изменилось, тщетно стремится вернуть благорасположение леди Аннабел, которая «холодно встречает знаки дружеского внимания» и считает его «человеком, сбившимся с пути». Читая его стихи, она видит «в каждой строке <…> неистовое тщеславие». Вот как автор описывает размышления леди Аннабел:
Как бы ни были велики первоначальные заблуждения Герберта, <…> в них, пожалуй, прослеживается извращенный взгляд скорее на общество, нежели на самого себя. Но собственное «я» было кумиром Кадурсиса — собственное «я», обратившееся лживой химерой, — и леди Аннабел казалось, что это повлечет за собой не только страшные злодеяния, но унизительные и самые ужасные пороки.
После появления Герберта в качестве действующего лица в заключительной части романа леди Аннабел посещают мысли, не свойственные ей ранее: