<…> в душе леди Аннабел возникло горькое сознание, что ее привязанность к своему ребенку — это, пожалуй, всего лишь трудноуловимая форма глубокого эгоизма: Венишия могла в конечном итоге оказаться отнюдь не предметом материнского обожания, но жертвой материнской гордыни.
Сознание вины перед дочерью за ее изолированный образ жизни и культивируемую привязанность к родительнице («<…> я ребенок своей матери», — говорит Венишия (Ibid./I: 209)) изменяет отношение леди Аннабел к разрыву со своим мужем. Сожаление испытывает и Мармион Герберт; в нем пробуждаются отцовские чувства, и он переживает из-за разлуки с дочерью. Венишию снедает ощущение того, что кто-то перед ней провинился, и это губительно сказывается на ее здоровье. С самых юных лет она чувствует, что «ее существование окружено некой тайной. Тайна слишком часто влечет за собой мысль о чьей-то вине. Вина! Но кто же <…> виноват?» (Ibid./II: 145). Все эти моменты, сюжетно сосредоточенные в едином фокусе в заключительной части романа, образуют психологические предпосылки к примирению супругов Гербертов, что, в свою очередь, открывает путь к счастью Венишии и Кадурсиса (которому, однако, не суждено состояться из-за внезапной гибели Мармиона и Плантагенета).
Отмечая, что стремление героини обрести отца представляет собой «центральный элемент драматической фабулы „Венишии“», Даниел Шварц пишет: «Как тонкий наблюдатель детей, подростков и взрослых юношей и девушек, Дизраэли заслуживает того, чтобы составить компанию Диккенсу» (Schwarz 1979: 70). Утверждение довольно смелое; однако свадебные аксессуары, хранимые леди Аннабел в запретной комнате, когда она живет в полном уединении в Чебери, и подвенечное платье на мисс Хэвишем в «Больших надеждах» («Great Expectations»; 1860–1861) — платье, которое она носит со дня своей несостоявшейся свадьбы, никогда не покидая своего жилища, — действительно наводят на мысль о параллелях между «Венишией» и романом Диккенса. Шварц находит пример подобной аналогии в стремлении Венишии обрести отца и поисками Эстер Соммерсон своей матери в «Холодном доме» («Bleak House»; 1852–1853), и даже говорит (впрочем, без каких бы то ни было документальных доказательств) о влиянии Дизраэли на Диккенса (см.: Ibid.). Соприкосновение творчества Дизраэли и Диккенса обнаруживается и при сопоставлении «Венишии» и «Оливера Твиста»: мотив тайны, окутывающей происхождение в одном случае героини, а в другом — героя; изображение несчастного детства, обусловленного разладом между родителями; почитание семейных ценностей, которые Дизраэли воплощает в краткой идиллии, воцарившейся в жизни Герберта и Кадурсиса («гадательно» по отношению к их прототипам, Шелли и Байрону), и в эпилоге романа, а Диккенс — в мире добра, представленным мистером Брэнлоу и его окружением. Вопрос о параллелях в произведениях Дизраэли и Диккенса требует дальнейшего исследования, но уже сейчас ясно, что в генезисе данных параллелей немалое значение принадлежит общим истокам, питавшим творчество этих писателей, — поэтике просветительского романа воспитания и поэтике готического романа.
В одном из эпизодов «краткой идиллии», которой вознаграждаются Герберт и Кадурсис, освободившиеся от заблуждений, Дизраэли вкладывает в уста Герберта подлинные слова Перси Шелли из его трактата «Защита поэзии» («А Defence of Poetry»; написан в 1821 году), опубликованного лишь в 1840 году и ставшего известным Дизраэли, вероятно, благодаря Трелони: «<…> поэты — это непризнанные законодатели мира» (Disraeli 1858/II: 257; ср.: Шелли 1972: 434). Этими словами Шелли завершает свой трактат, в котором поэтам отводится самая высокая нравственная и общественная роль. Шелли утверждает:
<…> поэты <…> являются не только творцами языка и музыки, танца и архитектуры, скульптуры и живописи; они — создатели законов, основатели общества, изобретатели ремесел и наставники, до некоторой степени сближающие с прекрасным и истинным то частичное осознание невидимого мира, которое называется религией <…>.
<…> поэзия <…> пробуждает и обогащает самый ум человека <…>. Поэзия приподымает завесу над скрытой красотой мира и сообщает знакомому черты незнаемого <…>.
Поэты, согласно Шелли, обладают такой высокой миссией, потому что их творчество несет людям любовь.
Любовь — вот суть всякой нравственности; любовь, то есть выход за пределы своего «я» и слияние с тем прекрасным, что заключено в чьих-то, не наших, мыслях, деяниях или личности. <…>.