Сидония исчерпал все источники человеческого знания; он располагал сведениями обо всех нациях мира, был знатоком всех языков, как живых, так и мертвых, всех литератур Запада и Востока. Он исследовал гипотезы естественных наук вплоть до последней точки <…>.
При всех совершенствах своей личности, отменном здоровье и «безграничном богатстве» Сидония, тем не менее, взирает на жизнь «скорее с любопытством, нежели с радостью». Мировоззрение Сидонии «отгородило его от исполнения гражданских обязанностей», а «богатство избавило <…> от назойливых человеческих хлопот». Он воспринимает себя как «одинокое существо, у которого нет ни забот, ни обязательств». Его ощущению одиночества также способствует то, что он — «человек, лишенный привязанностей». Напрасно поэтому разумная княжна Лукреция Колонна, покоренная умом Сидонии и влюбившаяся в него, ждет от него ответного чувства. Помимо вышеозначенного «большого недостатка», у Сидонии есть еще одна причина, в силу которой мысль о близости с итальянкой Лукрецией даже не приходит ему в голову. Он убежден, что «иудеи являются чистой расой», и полагает, что «превосходно организованная чистая раса — это аристократы от самой природы» (Ibid.: 239–242).
Сидония раньше других гостей покидает замок Монмута. Он хочет присутствовать в Лондоне при совершении его банком финансовой операции, связанной с национальным государственным долгом. Вскоре уезжает в Кембридж и Конингсби, который, следуя примеру Сидонии, сосредотачивается на получении знаний, поскольку видит в них секрет его влияния на окружающих.
Когда после смерти Вильгельма IV (1765–1837; правление: 1830–1837 годы) объявляют парламентские выборы и в Кембридже на них побеждает кандидат от торийской партии, Конингсби и его друзья, голосовавшие за него, собираются вместе, чтобы отметить «триумф общего дела консерваторов». Но в чем же этот триумф состоит? И тут выясняется, что все они весьма критически относятся к позиции консервативной партии.
— Ну как же, — сказал Конингсби, — это общее дело наших славных государственных институтов: Короны, лишенной своих исключительных прав, Церкви, управляемой парламентской комиссией, и аристократии, которая никем не руководит.
— И благодаря славному влиянию которой крестьянское сословие, «гордость всей страны», исчезло с лица земли, — добавил Генри Сидни, — а вместо него появилось племя рабов, что именуются работниками — и поджигают стога.
Итог обсуждения подводит Генри Сидни, который заявляет: «Самое лучшее для нас — держаться от этой политической партии настолько далеко, насколько это вообще возможно» (Ibid.: 286).
В то время как Конингсби и его друзья критически оценивают победу торийского кандидата на парламентских выборах в Кембридже, в Дарлфорде, городе, расположенном неподалеку от поместья лорда Монмута, Ригби, ставленник маркиза, проигрывает выборы 1837 года промышленнику Миллбанку, незадолго до этого перекупившему имение в данном избирательном округе, которое до реформы 1832 года находилось в полном распоряжении Монмута. Ригби с трепетом ожидает драматического объяснения с маркизом. Но ничего подобного не происходит: внезапно покровитель дает Ригби новое и весьма деликатное поручение, обусловленное коренными переменами в жизни лорда Монмута.
Инициатором этих перемен является Лукреция Колонна.
От природы Лукреция была наделена большими способностями и ничуть не меньшим талантом. При благотворном воздействии образования она могла бы сделаться существом, которое способно приносить и получать счастье. Но она осталась без руководителя. <…> ни один принцип нравственности, ни одна религиозная истина не были привнесены в ее жизнь.
Лукреция, «обладательница тщеславной души и утонченного ума, больше всего на свете жаждала власти». Отвергнутая Сидонией, она обращает внимание на престарелого маркиза. «А почему бы не выйти замуж за лорда Монмута? <…>. Результат, будучи достигнут, дал бы ей всё, чего она только желала» (Ibid.: 309).