Подняв ладони, я вгляделась. Не тряслись.
Дверь открылась.
— Ты специально уходишь? — горько прошептал Марк. — Признайся, Елена, каждая вылазка для тебя как глоток свежего воздуха. Мне опять переживать, вернешься ты или нет?
— Знаешь же, что вернусь! — огрызнулась я. — Меня никогда не спрашивают! У меня нету выбора.
Ложь слетела с языка так легко и заученно, что я даже не обратила внимания.
— Так не может продолжаться. Я понимаю, ты изменилась. Я изменился, но…
— Что ты понимаешь?! Меня? — я горько засмеялась. — Нет, Марк! Не понимаешь.
— Да? — Он подлетел ко мне и схватил за плечи. — Ты одна там была? Только ты это видела?
— Не одна.
Марк отошел, брезгливо откинув от меня руки.
Правильно, ненавидь меня, как я ненавижу себя.
— Марк, — устало протянула я, сдавшись.
— Не надо. Я понял. Не знаю, почему я пытаюсь спасти нас. Может, потому что люблю. — Он пронзительно посмотрел на меня. Я едва сдержалась, чтобы не отвести взгляд. — Потому что хочу все вернуть. Но для этого нужно желание двух людей. Подумай во время своего похода, нужен ли я тебе.
Марк ушел, оставляя меня одну, чему я была несказанно рада.
Глава 2
Полный рюкзак с вызовом смотрел на меня с угла комнаты. Я не разбирала его, всегда держа наготове. Мирослава была права. Я грезила этими вылазками.
Убраться. Убраться подальше от этого места! От этих людей! Их взглядов.
Меня не пугали зараженные, февральские морозы.
Уже ничто не сможет испугать.
Вчера я не покидала комнаты, что мы делили с Марком. Он не возвращался, и я хотела, чтобы так и оставалось.
Рюкзак продолжал меня буравить.
Я поднялась со скрипучей кровати, заправленной каким-то старым розовым пледом. Тона спальни выглядели сухими, безжизненными. Прямо как я. Обстановка меня не волновала, всем занимался Марк. Старое зеркало в углу отражало тощую фигуру. Одеваться не было смысла, никто не заходил без стука. А Марк уже видел.
Волосы растрепанными волнами обрамляли выпирающие плечи. Я взяла расческу, думая, как лучше заплестись. Нужно надолго и так, чтобы не мешались. Возможный душ будет на середине пути, если не в самой «Сибири».
Взгляд сам собой спустился ниже, оглядывая худые серо-бежевые груди, терпимоторчащие ребра, по животу…
Меня сейчас вырвет.
Сглотнув, я с усилием проводила расческой, беспристрастно сверля себя взглядом. Косы решила сделать две, оставив висеть тонкими нитками. Надела термобелье, такие же носки, а дальше сложила запас в рюкзак. Спальный мешок, коврик для сна, сухпайки и медицинский чемодан лежали уже там. Серый сверток на самом верху.
Чашка!
Перед глазами мелькнула картина, как мне протягивают стакан, из которого кто-то уже пил. Я поежилась. Чашка упала поверх одежды.
Дальше я надела флисовый комбинезон, водонепроницаемые серые штаны и тяжелые трекинговые сапоги с хорошим сцеплением бежевого цвета. Осталось надеть куртку и можно идти.
Я поволокла рюкзак, который весил не меньше тринадцати килограмм, в зал. Марк не пришел меня проводить и помочь. Его можно понять.
Я бы тоже не пришла.
— Елена. — Мама стояла у стола, натянув улыбку, но красные глаза выдавали недавно пролитые слезы. Каждый раз она отпускала меня с тяжелым сердцем и прощалась.
Как и я.
— Мам.
Мы крепко обнялись. Она выдохнула мне в плечо. Хрупкие плечи затряслись, всхлипы рвались из нее, но она старалась сдерживаться.
Не нужно. Я не хочу этого видеть!
Она до конца не хотела отпускать меня, но время шло. Чем раньше я выйду, тем быстрее мы дойдем до первой остановки. Зима выдалась суровой, поэтому каждая минута была на счету. К тому же, как относится командир «Браво» к задержкам, я не знала.
— Мне пора.
— Да-да. Просто боюсь, что ты…
— Я вернусь.
— После отца… мне так страшно потерять кого-то из вас.
Замолчи! Замолчи!
Она заглянула мне в глаза, стараясь найти хоть крупицу эмоций. Я знала, что она видит: сухие, блеклые, почти прозрачные радужки, но главное — полные равнодушия. К ней и к кому-либо еще. Но мама все равно старалась, ей хотелось видеть взаимность, видеть любовь к ней.
Этого больше не будет.
— Дочь, просто всегда помни, мы ждем тебя.
— Где Леон? — будто не слыша последних слов, спросила я. — Хотелось с ним попрощаться.
— Он попросил не говорить. — Лицо матери осветила улыбка, но грустная. — Но так мне будет спокойней. Иди, дочь. Возвращайся.