Итак, жизнь в Балке, бывшем еврейском, а позже украинском квартале, была похожа на одну длинную вечеринку, но вечеринку с грустной атмосферой, с ностальгией по чему-то простому и человечному, чего у этих людей больше не могло быть.
Мой дедушка всегда говорил, что это случается, когда люди забыты Богом: они остаются живыми, но уже не являются по-настоящему живыми. Мое собственное мнение состояло в том, что это была крайняя форма социальной деградации, затронувшая все сообщество, возможно, потому, что молодые люди, которые приехали жить в наш город, насильственно оторвались от своих родителей и были предоставлены самим себе, и без какой-либо формы контроля они сжигали себя, предаваясь всевозможным порокам. И, в свою очередь, без поддержки своих стариков они плохо воспитывали своих собственных детей.
Сыновья украинцев пользовались дурной славой маменькиных сынков и людей, неспособных сделать что-либо полезное ни для себя, ни для других. В Бендерах им никто не доверял, потому что они всегда лгали, чтобы казаться важными, но делали это так неуклюже, что никто не мог им поверить: мы просто обращались с ними как с бедными идиотами. Некоторые из них даже пытались заработать деньги, изобретая несуществующие законы: например, чтобы брат мог заставить свою сестру заниматься проституцией. Эксплуатация проституции всегда считалась преступлением, недостойным преступника: мужчины осужденные за такого рода преступления могли быть убиты в тюрьме; по правде говоря, это могло произойти и на улице, но им редко удавалось выйти из тюрьмы живыми. Украинцы просто не понимали этого; они бродили по районам города, тщетно пытаясь попасть в бары и ночные клубы. Перед ними всегда были закрыты все двери, поскольку деньги, которые они хотели потратить, были заработаны недостойным образом. Они продолжали, не переставая удивляться почему, создавая все более глубокий раскол между своим сообществом и остальной частью города.
Через район Балка проходила только одна дорога, а рядом с ней был киоск, принадлежавший старому украинскому преступнику по имени Степан, который продавал сигареты, напитки, а время от времени и наркотики, обычно те, что вы курите. Он также продавал вам оружие и амуницию с украинских военных баз, которые он получил с помощью своего старшего брата, кадрового солдата.
Степан был частично парализован, потому что однажды выпил немного алкоголя, предназначенного для научных целей. Когда он рассказывал историю того ужасного дня, он всегда обращал это в шутку: как только он понял, что левая сторона его тела вот-вот потеряет чувствительность, по его словам, в самый последний момент он перевернул свой «почетный член» на правую сторону и тем самым спас его.
Я часто останавливался, чтобы поболтать с ним, потому что мне нравилось видеть его присутствие духа и хорошее настроение даже в его довольно отчаянной ситуации. Он целыми днями сидел в своем инвалидном кресле под большим зонтом, разговаривая с проходящими мимо людьми. У него была дочь, возможно, единственная респектабельная девушка во всей округе, которая заботилась о нем и училась на архитектора. Его жена ушла от него незадолго до того, как его парализовало; она сбежала со своим любовником, молодым мужчиной-медсестрой. Я уважал Степана за тот простой факт, что он преуспел в воспитании своей дочери, оставаясь при этом именно тем, кем он был, простым, необразованным человеком, но, судя по результатам, также хорошим человеком, способным передавать свою естественную приветливость другим.
Его киоск был всегда открыт. Днем он управлял им сам, иногда с помощью своей дочери, а ночью им управлял его верный помощник, мальчик по имени Кирилл, которого все называли «Никсон», потому что он был одержим американскими президентами. Многие люди говорили, что он умственно отсталый, но я думаю, ему просто нравилось действовать медленно. Степан обычно расплачивался с ним едой и сигаретами. Никсон курил, и делал это в очень театральной манере: он казался актером. У него также была собака, маленькая, уродливая и очень противная дворняга, которая с самым смиренным и дружелюбным выражением на морде могла укусить вас за лодыжки, когда вы меньше всего этого ожидали. Никсон обычно называл его «мой секретарь», или иногда дорогой господин, «мой дорогой сэр». У собаки не было другого имени.
Если бы вы разговорились с Никсоном, он бы начал критиковать коммунистов, говоря, что они хотят уничтожить его страну и называя их «грязными террористами». Он сказал, что не доверяет никому, кроме своего «секретаря», который затем продемонстрировал бы свою преданность, постукивая своим отвратительно паршивым маленьким хвостом по ноге своего хозяина.