Я подошел к двери, постучал и попросил разрешения войти.
«Входи, сынок, входи!» — сказал крупный сильный мужчина, сидящий за огромным письменным столом, его голос был по-прежнему дружелюбным и ласковым.
Я вошел, закрыл дверь и сделал несколько шагов к нему, затем резко остановился.
Полковнику было около пятидесяти лет, и он был очень коренаст. Его выбритая голова была отмечена двумя длинными шрамами. Его зеленая форма была ему мала; шея была такой широкой, что воротник куртки был туго натянут и, казалось, вот-вот порвется. Его руки были такими толстыми, что едва можно было разглядеть ногти, так глубоко они вонзались в плоть. Одно рассеченное ухо было верным признаком опытного борца. Его лицо, возможно, было скопировано с советских военно-пропагандистских плакатов времен Второй мировой войны: грубые черты, прямой толстый нос, большие решительные глаза. На левой стороне его груди в ряд висела дюжина медалей.
«Да пребудет со мной Иисус, этот парень хуже полицейского…» Я уже представлял, чем может закончиться наша встреча. Я не знал, с чего начать; я чувствовал себя неспособным выразить то, что хотел сказать, перед кем-то вроде него.
Внезапно, прервав мои мысли, он начал разговор. Он смотрел на папку, похожую на те, в которых полиция хранит секретную информацию о преступниках.
«Я читаю твою историю, мой дорогой Николай, и ты мне нравишься все больше и больше. Ты не слишком хорошо учился в школе — фактически ты почти никогда ее не посещал, — но ты состоял в четырех разных спортивных клубах… Отлично! Я сам много занимался спортом, когда был молодым. Учеба — для яйцеголовых; настоящие мужчины занимаются спортом и тренируются, чтобы стать бойцами… Ты занимался борьбой, плаванием, бегом на длинные дистанции и стрельбой… Отлично! Ты высококвалифицированный молодой человек; я думаю, у тебя большое будущее в армии… Есть только один недостаток. Скажи мне, как ты получил две судимости? Ты воровал?»
Он посмотрел мне прямо в глаза, и если бы он мог, он бы заглянул в мой мозг.
«Нет, я ничего не крал. Я не ворую… Я бил нескольких парней в двух разных случаях. Мне было предъявлено обвинение в «покушении на убийство с тяжкими последствиями».»
«Не бери в голову, не волнуйся… В молодости я ввязывался в драки; я вполне понимаю! Мужчинам нужно выделять свое собственное пространство в мире, определять себя, и лучший способ сделать это — бороться. Именно там ты узнаешь, кто чего-то стоит, а кто и плевка не стоит…»
Он говорил со мной так, как будто собирался вручить мне приз. Я колебался; я не знал, что сказать сейчас, и, прежде всего, я не знал, как я собирался объяснить ему, что у меня не было намерения проходить военную службу.
«Послушай, сынок, мне наплевать на твое тюремное прошлое, уголовные преследования и все остальное; что касается меня, то ты хороший парень, да благословит тебя Христос, и я собираюсь помочь тебе, потому что ты мне нравишься. У меня здесь записана вся твоя жизнь, начиная с твоего первого дня в школе…» Он положил папку на стол и закрыл ее, завязав две ленточки сбоку. «Я дам вам два варианта, что я делаю только в исключительных случаях, для людей, о которых я очень высокого мнения. Я могу устроить тебя в пограничную охрану, на границу с Таджикистаном: у тебя будет хорошая карьера, и если тебе нравится лазать по горам, то это место для тебя. В качестве альтернативы я могу отправить тебя в парашютно-десантный полк, школу для профессионалов: через шесть месяцев ты станешь сержантом и там тоже сделаешь хорошую карьеру; и со временем ты сможешь присоединиться к силам специального назначения, несмотря на твое прошлое. Армия даст тебе все: зарплату, дом, друзей и профессию, соответствующую твоим способностям. Ну, что ты скажешь? Что ты предпочитаешь?»
Это было похоже на монолог сумасшедшего. Он говорил вещи, которые для меня были полной бессмыслицей. Армия дала мне все, что у меня уже было! Как я мог объяснить ему, что мне не нужна профессия, соответствующая моим способностям, или друзья, или зарплата, или дом…
Я почувствовал то же, что и вы, когда садитесь не на тот поезд и внезапно понимаете, что обратного пути нет.
Я набрал в легкие побольше воздуха и выпалил свой ответ:
«Честно говоря, сэр, я хочу домой!»
Он изменился за секунду. Его лицо покраснело, как будто невидимый человек душил его. Его руки сжались в кулаки, а глаза приобрели странный оттенок, что-то, что могло иметь отдаленное сходство с небом перед бурей.
Он схватил мое личное дело и швырнул его мне в лицо. Я едва успел вовремя поднять руки, чтобы парировать удар. Папка попала мне в руки и открылась, а бумаги разлетелись по всей комнате, на столе, на подоконнике, на полу.